It was in the government of Kazan that my heart received the last blow, the blow which finished the construction of the temple. It was at the monastery of the Seven Seas, at a procession of the miracle-working ikon of the Holy Virgin. They were expecting the return of this ikon to the monastery from the city--the day was a holiday.
В Казанской губернии пережил я последний удар в сердце, тот удар, который завершает строение храма. Было это в Седьмиозёрной пустыни, за крестным ходом с чудотворной иконой божией матери: в тот день ждали возвращения иконы в обитель из города, — день торжественный.
I stood on a little hill above the lake and gazed about me. The place-was filled with people, and the body of human beings streamed in dark waves to the gates of the monastery, and fought and struggled around its walls. The sun was setting and its autumn rays shone with bright red. The bells trembled like birds ready to fly and follow their own songs, and everywhere the bared heads of the people shone red in the rays of the sun, like double poppies.
Стоял я на пригорке над озером и смотрел: всё вокруг залито народом, и течёт тёмными волнами тело народное к воротам обители, бьётся, плещется о стены её. Нисходит солнце, и ярко красны его осенние лучи. Колокола трепещут, как птицы, готовые лететь вслед за песнью своей, и везде обнажённые головы людей краснеют в лучах солнца, подобно махровым макам.
Awaiting the miracle, near the gates of the monastery, stood a small carriage, in which lay a young girl, motionless. Her face was set as if in white wax, her gray eyes were half open, and all her life seemed to be in the quiet fluttering of her long lashes.
У ворот обители — чуда ждут: в небольшой тележке молодая девица лежит неподвижно; лицо её застыло, как белый воск, серые глаза полуоткрыты, и вся жизнь её — в тихом трепете длинных ресниц.
Next to her stood her parents. The father was a tall man, gray-bearded and with a long nose. The mother, stout, round-faced, with uplifted eyebrows and wide open eyes, gazed in front of her. Her fingers moved and it seemed to me that she was about to give a piercing and passionate cry.
Рядом с нею отец, высокий мужчина, лысый и седобородый, с большим носом, и мать — полная, круглолицая; подняла она брови, открыла широко глаза, смотрит вперёд, шевеля пальцами, и кажется, что сейчас закричит пронзительно и страстно.
The people walked up to them, gazed upon the sick girl's face, and the father spoke in measured tones, his beard trembling:
Подходят люди, смотрят больной в лицо, а отец мерным голосом говорит, тряся бородой:
"Orthodox Christians, I beg of you, pray for the unfortunate girl. Without arms, without legs, she has been lying thus for four years. Beg the Holy Virgin for aid. The Lord will reward you for your holy prayers. Help deliver the parents from sorrow."
— Пожалейте, православные, помолитесь за несчастную, без рук, без ног лежит четвёртый год; попросите богородицу о помощи, возместится вам господом за святые молитвы ваши, помогите отцу-матери горе избыть! Видимо, давно возит он дочь свою по монастырям и уже потерял надежду на излечение; выпевает неустанно одни и те же слова, а звучат они в его устах мертво.
It was plain that he had been carrying his daughter from monastery to monastery for a long time and that he had already lost all hope of her recovery. He poured out these same words over and over again and they sounded dead in his mouth.
The people listened to his prayers, sighed, crossed themselves, and the lids which covered the sorrowful eyes of the young girl trembled.
Люди слушают прошение его, вздыхая, крестятся, а ресницы девушки всё дрожат, окрыляя тоскливые глаза.
I must have seen about a score of weakened girls, about ten who were supposed to be possessed, and other kinds of invalids, and I was always conscience-stricken and ashamed before them. I pitied the poor bodies robbed of strength and I pitied their vain waiting for a miracle. But I never felt pity to such a degree as now. A great silent complaint seemed frozen on the white half-dead face of the daughter and a silent and indescribable sorrow seemed to control the mother.
Может быть, двадцать расслабленных девиц видел я, десятки кликуш и других немощных, и всегда мне было совестно, обидно за них, — жалко бедные, лишенные силы тела, жалко их бесплодного ожидания чуда. Но никогда ещё не чувствовал я жалость с такой силой, как в этот раз. Великая немая жалоба застыла на белом, полумёртвом лице дочери, и безгласная тоска туго охватила мать.
It was oppressive and I went away. Thousands of eyes were looking toward the distance, and like a cloud there floated toward me the warm, dull whisper: "They are carrying it."
Тяжело стало мне, отошёл я, а забыть не могу. Тысячи глаз смотрят вдаль, и вокруг меня плывёт, точно облако, тёплый и густой шёпот: — Несут, несут!
Heavily and slowly the crowd proceeded up the mountain like a dark wave of the sea, and the golden banners burned like red foam, shooting out their sheaves of bright sparks. The ikon of the holy virgin floated and swung like a fiery bird shining in the rays of the sun. From the human body a mighty sigh arose, a thousand-voiced song: "Intercede for us, O mother of the Lord, most high."
Тяжело и медленно поднимается в гору народ, словно тёмный вал морской, красной пеной горит над ним золото хоругвей, брызгая снопами ярких искр, и плавно качается, реет, подобно огненной птице, осиянная лучами солнца икона богоматери. Из тела народа поднимается его могучий вздох — тысячеголосое пение: — Заступница усердная, мати господа вышнего!
The song was cut short by cries: "Hurry! Move faster! Hurry!"
Рубят пение глухие крики: — Шагу! Прибавь шагу! Шагу!
The lake smiled brightly in the frame-work of the blue wood; the red sun melted, sinking into the wood, and the copper sound of the bells rang out gaily. Around me were anxious faces, the quiet and sorrowful whispering of prayers, eyes dimmed with tears, and the waving of many, many arms, making the sign of the cross.
В раме синего леса светло улыбается озеро, тает красное солнце, утопая в лесу, вёсел медный гул колоколов. А вокруг — скорбные лица, тихий и печальный шёпот молитвы, отуманенные слезами глаза, и мелькают руки, творя крестное знамение.
I was alone. All this was sad error for me, weak despair, a weary desire for grace.
Одиноко мне. Всё это для меня — заблуждение безрадостное, полное бессильного отчаяния, усталого ожидания милости.
The procession marched on, their faces covered with dust, streams of sweat pouring down their cheeks. They breathed heavily, they gazed strangely as if they saw nothing, and pushed one another and stumbled along.
Подходят снизу люди; лица их покрыты пылью, ручьи пота текут по щекам; дышат тяжко, смотрят странно, как бы не видя ничего, и толкаются, пошатываясь на ногах.
I pitied them. I pitied the strength of their faith which was wasted on the air. There was no end to this stream of people. A vigorous and mighty cry arose, but it was dark and sounded reproachful:
Жалко их, жалко силу веры, распылённую в воздухе. Нет конца течению народа! Возбуждённо, но мрачно и как бы укоряя, несётся по воздуху мощный крик:
"Rejoice, O merciful one," and again, "Hurry! Hurry!"
— Радуйся, всеблагая, радуйся! И снова: — Шагу! Шагу!
In this whole cloud of dust I saw hundreds of black faces, thousands of eyes like stars on the milky way. I saw that those eyes were fiery sparks from one soul, eagerly awaiting an unknowm joy.
В целом облаке пыли сотни чёрных лиц, тысячи глаз, точно звёзды Млечного пути. Вижу я: все эти очи — как огненные искры одной души, жадно ожидающей неведомой радости.
The people went down as one body, pressing close upon one another, holding one another's hands and walking fast, as if the road was terribly long, but they were ready to go to what was their end without stopping.
Идут люди, как одно тело, плотно прижались друг к другу, взялись за руки и идут так быстро, как будто страшно далёк их путь, но готовы они сейчас же неустанно идти до конца его.
My soul trembled with an unknown pain. Like a prayer the words of Juna rose in my memory: "The people--the creators of God."
Душа моя дрожит великой дрожью непонятной тревоги; как молния, вспыхнуло в памяти великое слово Ионино:
I started forward. I rushed from the mountain to meet the people, went along with them and sang with a full throat: "Rejoice, beneficent strength of all strengths!"
«Богостроитель народ?!» Рванулся я, опрокинулся встречу народу, бросился в него с горы и пошёл с ним, и запел во всю грудь: — Радуйся, благодатная сила всех сил!
They seized and embraced me, and I seemed to float away and to melt under their hot breathing. I did not know that the earth was under my feet, nor did I recognize myself. There was no time nor space, only joy, vast like the heavens. I was like a glowing coal, flaming with faith. I was unimportant yet great and resembled all who were around me at the time of our general flight.
Схватили меня, обняли — и поплыл человек, тая во множестве горячих дыханий. Не было земли под ногами моими, и не было меня, и времени не было тогда, но только — радость, необъятная, как небеса. Был я раскалённым углём пламенной веры, был незаметен и велик, подобно всем, окружавшим меня во время общего полёта нашего.
"Hurry! Hurry!"
— Шагу! И неудержимо летит над землёю народ, готовый перешагнуть все преграды и пропасти, все недоумения и тёмные страхи свои.
The people flew over the earth irresistibly, ready to stride over all obstacles and abysses, all doubts and dark fears. I remember that the procession stopped close to me, that confusion occurred, that I was dragged near the wagon of the sick girl and heard the cries and the murmuring:
Помню — остановилось всё около меня, возникло смятение, очутился я около тележки с больной, помню крики и ропот:
"Let us sing the Te Deum; let us sing the Te Deum."
— Молебен, молебен!
There was great excitement. They pushed the wagon, and the head of the young girl rocked to and fro, helpless and without strength. Her large eyes gazed out with fear. Tens of eyes poured their rays out upon her; hundreds of force streams crossed themselves over her weak body, calling her to life with an imperious desire to see her rise from her bed.
Было великое возбуждение: толкали тележку, и голова девицы немощно, бессильно качалась, большие глаза её смотрели со страхом. Десятки очей обливали больную лучами, на расслабленном теле её скрестились сотни сил, вызванных к жизни повелительным желанием видеть больную восставшей с одра, и я тоже смотрел в глубину её взгляда, и невыразимо хотелось мне вместе со всеми, чтобы встала она, — не себя ради и не для неё, но для чего-то иного, пред чем и она и я — только перья птицы в огне пожара.
I, too, looked into the depths of her eyes, and an inexpressible desire came over me, in common with all, that she arise; not for my sake, nor for her own sake, but for some special reason, before which she and I were like a bird's feather in a fire.
As rain saturates the earth with its live moisture, so the people filled the dry body of the girl with their strength, and they whispered and cried to her and to me:
Как дождь землю влагою живой, насыщал народ иссохшее тело девицы этой силою своей, шептал он и кричал ей:
"Rise, dear one, rise. Lift your arms. Be not afraid. Arise, arise without fear. Sick one, arise; dear one, lift your arms."
— Ты — встань, милая, вставай! Подними руки-то, не бойся! Ты вставай, вставай без страха! Болезная, вставай! Милая! Подними ручки-то!
Hundreds of stars arose in her soul and a pink shadow lit up her death-like face, and her surprised and happy eyes opened still wider. Her shoulders moved slowly and humbly she raised her trembling arms and obediently held them up. Her mouth was open like a fledgling's about to leave its nest for the first time. A deep sigh rose around her. As though the earth where a copper bell, struck upon by a giant sviatogor with all his strength, the people trembled, and laughing cried:
Розовые тени загорелись на мёртвом лице её, ещё больше раскрылись удивлённые и радостные глаза, и, медленно шевеля плечами, она покорно подняла дрожащие руки и послушно протянула их вперёд — уста её были открыты, и была она подобна птенцу, впервые вылетающему из гнезда своего. Тогда всё вокруг охнуло, — словно земля — медный колокол и некий Святогор ударил в него со всей силою своей, — вздрогнул, пошатнулся народ и смешанно закричал:
"On your feet. Help her. Arise little one, on your feet. Help her."
— На ноги! Помогай ей! Вставай, девушка, на ноги! Поднимайте её!
We caught the girl, lifted her and put her on her feet, holding her lightly. She bent like an ear of corn in the wind, and cried out:
Мы схватили девицу, приподняли её, поставили на землю и держим легонько, а она сгибается, как колос на ветру, и вскрикивает: — Милые!
"Oh, dear one, Lord; oh, Holy Virgin!"
Господи!
"Walk!" the people cried. "Walk!"
О, владычица! Милые!
I remember their dusty faces, tearful and sweaty. Through the damp tears a miraculous strength shone out masterful, the faith in the power to create miracles.
— Иди, — кричит народ, — иди! Помню пыльное лицо в поту и слезах, а сквозь влагу слёз повелительно сверкает чудотворная сила — вера во власть свою творить чудеса.
The recovered girl walked quietly among us. Confidently she pressed her revived body against the body of the people, and smiling and pale like a flower, she said:
Тихо идёт среди нас исцелённая, доверчиво жмётся ожившим телом своим к телу народа, улыбается, белая вся, как цветок, и говорит: — Пустите, я одна!
She stopped, swayed, then walked. She walked as if on knives which cut her feet, but she walked alone; fearful yet bold, like a little child; and the people around her rejoiced and were friendly as to a little child. She was excited. Her body trembled. She held her hands out before her as if she were leaning against the air. She was filled by the strength of the people and she was sustained from every side by hundreds of luminous rays.
Остановилась, покачнулась — идёт. Идёт, точно по ножам, разрезающим пальцы ног её, но идёт одна, боится и смеётся, как малое дитя, и народ вокруг её тоже радостен и ласков, подобно ребёнку. Волнуется, трепещет тело её, а руки она простёрла вперёд, опираясь ими о воздух, насыщенный силою народа, и отовсюду поддерживают её сотни светлых лучей.
I lost sight of her at the gates of the monastery, and recovering myself, I gazed about me. Everywhere there was holiday tumult. There was a ringing of bells and the powerful talk of the people. The evening red fell brilliantly from the heavens and the lake clothed itself in the purple of the reflection. A man walked past me, smiled and asked:
У ворот обители перестал я видеть её и немного опамятовался, смотрю вокруг: всюду праздник и праздничный гул, звон колокольный и властный говор народа, в небе ярко пылает заря, и озеро оделось багрянцем её отражений. Идёт мимо меня некий человек, улыбается и спрашивает:
"Did you see it?"
— Видел?
I embraced him and kissed him, like a brother after a long separation, and we found no words to say to each other. Smiling, we remained silent and separated.
Обнял я его и поцеловал, как брата после долгой разлуки, и больше ни слова не нашлось у нас сказать друг другу; улыбаясь, молча разошлись.
At night I sat in the wood above the lake. Again I was alone, but now forever and inseparably united to the soul of the people, the masters and miracle workers of the earth. I sat and listened to all that I had seen and known grow and burn within me in one fire.--I, too, would reflect to the world this light in which everything flamed with great significance and was clothed with the miraculous. It winged my soul with a desire to accept the world as it had accepted me.
…Ночью я сидел в лесу над озером, снова один, но уже навсегда и неразрывно связанный душою с народом, владыкой и чудотворцем земли. Сидел и слушал, как всё, что видел и познал я, растёт во мне и горит единым огнём, я же отражаю этот свет снова в мир, и всё в нём пламенеет великой значительностью, одевается в чудесное, окрыляет дух мой стремлением поглотить мир, как он поглотил меня.
I have no words to describe the exultation of that night, when, alone in the darkness, I embraced the whole earth with my love and stood on the height of my experience and saw the world, like a fiery stream of life-force, flowing turbidly to unite into one current, the end of which I could not see. I joyfully understood that the inaccessibility of the end was the source of the infinite growth of my soul and the great earthly beauty. And in this infinity were the innumerable joys of the live human soul.
Нет у меня слов, чтобы передать восторг этой ночи, когда один во тьме я обнял всю землю любовью моею, встал на вершину пережитого мной и увидел мир подобным огненному потоку живых сил, бурно текущих к слиянию во единую силу, — цель её — недоступна мне. Но я радостно понял, что недоступность цели есть источник бесконечного роста духа моего и великих красот мирских, а в бесконечности этой бесчисленность восторгов для живой души человеческой.
In the morning the sun appeared to me with a new face. I saw how its rays cautiously and lovingly sank into the darkness and turned it away; how it lifted from the earth the veils of night, and there she stood before me in the beautiful and magnificent jewels of autumn; the emerald field of the great play of peoples and the fight for free play was the holy place in the procession of the celebration of beauty and truth.
Наутро и солнце явилось для меня с другим лицом: видел я, как лучи его осторожно и ласково плавили тьму, сожгли её, обнажили землю от покровов ночи, и вот встала она предо мной в цветном и пышном уборе осени изумрудное поле великих игр людей и боя за свободу игр, святое место крестного хода к празднику красоты и правды.
I saw the earth, my mother, in space between the stars, and brightly she gazed out with her ocean eyes into the distance and the depths. I saw her like a full bowl of bright red, incessantly seething, human blood, and I saw her master, the all-powerful, immortal people.
Видел я её, мать мою, в пространстве между звёзд, и как гордо смотрит она очами океанов своих в дали и глубины; видел её, как полную чашу ярко-красной, неустанно кипящей, живой крови человеческой, и видел владыку её — всесильный, бессмертный народ.
They winged her life with a great activity and hope, and I prayed:
Окрыляет он жизнь её величием деяний и чаяний её, и я молился:
"Thou art my God, the creator of all gods, which thou weavest out of the beauty of thy soul and the labor and agony of thy seeking.
— Ты еси мой бог и творец всех богов, соткавший их из красот духа своего в труде и мятеже исканий твоих!
"There shall be no God but thou, for thou art the one God, the creator of miracles."
— Да не будут миру бози инии разве тебе, ибо ты един бог, творяй чудеса!
This is what I believe and confess.
— Тако верую и исповедую!
And always do I return there where people free the souls of their neighbors from the yoke of darkness and superstition and unite them and disclose to them their own secret physiognomy, and aid them to recognize the strength of their own wills and teach them the one and true path to a general union for the sake of the great cause, the cause of the universal creating of God.
…И — по сём возвращаюсь туда, где люди освобождают души ближних своих из плена тьмы и суеверий, собирают народ воедино, освещают пред ним тайное лицо его, помогают ему осознать силу воли своей, указывают людям единый и верный путь ко всеобщему слиянию ради великого дела — всемирного богостроительства ради!
Public domain in Canada and Hong Kong, where copyright ends fifty years after the author’s death. It may still be under copyright elsewhere: not for use or redistribution outside Canada or Hong Kong.