Chapter V

He smiled, stroked his mustache and began again to torture me.

Усмехнулся он, усы расправил и начал душу мне скрести.

"You want to become my son. The way is open for you, Matvei; it is the will of God and I make no objections. You're a serious, modest, healthy young man. You pray for us, and in every way you are a treasure. I say that without flattery. But in order to have enough to live on, one must understand business, and your leanings that way are very weak. That's the first thing. The second, you will be called to military service in two years and you will have to go. Should you have some money saved up by then, say some five hundred rubles, you might buy yourself off. I could manage that for you. But without money you will have to go and Olga will remain here, neither wife nor widow."

— В сыновья ко мне — прямой путь для тебя, Матвей: надо думать, это богом указано, я не спорю! Парень ты серьёзный, скромен и здоров, богомолец за нас, и по всем статьям — клад, без лести скажу! Но, чтобы сытно жить, надо уметь дела делать, а наклон к деловитости слаб у тебя. Это — одно. Другое — через два года в солдаты тебя позовут, и должен ты идти. Будь у тебя деньжонки накоплены, рублей пятьсот, можно бы откупиться от солдатчины, уж я бы это устроил… А без денег — уйдёшь ты, тогда останется Ольга ни замужней, ни вдовой…

He struck me in the heart with these dull words. His mustache trembled and a green fire burned in his eyes. I pictured military life to myself. It was terrible and antipathetic to me. What kind of a soldier would I make? The very fact that I would have to live with others in the barracks was enough, and then the drinking and the swearing and the brawls! Everything about the service seemed inhuman to me. Titoff's words crushed me.

Пилит он мне сердце тупыми словами своими, усы у него дрожат и в глазах зелёный огонёк играет. Встаёт предо мною солдатство, страшно и противно душе — какой я солдат? Уже одно то, что в казарме надо жить всегда с людьми, — не для меня. А пьянство, матерщина, зуботычины? В этой службе всё против человека, знал я. Придавили меня речи Титова.

"That means," I said to him, "that I become a monk."

— Значит, — говорю, — в монахи уйду!..

Titoff laughed.

— Теперь — опоздал! — смеется Титов.

"It is too late. They don't make you a monk right away, and novices are recruited as well as laymen. No, Matvei, there is no way to bribe fate but with money."

— Сразу — не постригут, а послушника — возьмут в солдаты. Нет, Матвей, кроме денег, ничем судьбу не подкупишь!

"Then give me the money," I said to him; "you have enough."

Тогда я говорю ему: — Дайте вы денег, ведь у вас много!

"Aha," he said, "what a lucky thought of yours! Only, how would I fare by it? Perhaps I earned my money by heavy sins; perhaps I even sold my soul to the devil for it? While I wallow in sin you lead a righteous life. And you want to continue it at the expense of my sinning. It is easy for a righteous one to attain heaven if a sinner carry him in on his back. However, I refuse to be your horse. Better do your own sinning. God will forgive you, for you have already merited it."

— Ага! — говорит. — Это ты просто придумал. Только хорошо ли для меня этак-то? Сообрази: я мои деньги, может быть, большим грехом купил, может, я за них душу чёрту продал. Пока я в грехах пачкался, — ты праведно жил, да и теперь того же хочешь, за счёт моих грехов? Легко праведному в рай попасть, коли грешник его на своём хребте везёт, — только я не согласен конём тебе служить! Уж ты лучше сам погреши, тебе бог простит, — чай, ты вперёд у него заслужил!

I looked at Titoff and he seemed to have suddenly grown yards taller than I, and I was crawling somewhere at his feet. I understood that he was making fun of me, and I stopped the discussion.

Смотрю — вид у Титова такой, словно он вдруг на сажень выше меня вырос, и я где-то у ног его ползу. Понял я, что издевается он надо мной, кончил разговор, а вечером передал Ольге речи её отца.

In the evening I told Olga what her father said. Tears shone in the girl's eyes, and a little blue vein beat; near her ear. Its sad beating found an echo in my heart. Olga said, smiling: "So things aren't going as we want them to?"

Заблестели слёзы на глазах у девушки, а около уха у неё задрожала какая-то малая синенькая жилка, и трепет этот жалостный откликнулся в сердце у меня. Говорит Ольга, улыбаясь:

"Oh, yes, they will go," I said.

— Вот и не выйдет, как мы хотим… — Нет, — мол, — выйдет!

I said these words thoughtlessly, but with them I gave my word of honor to her and to myself, and I could not break it.

Сказал, не думая, но как бы слово этим дал и ей и себе, — слово, отступить от которого нельзя.

That day an unclean life began for me. It was a dark, drunken period, and my soul flew hither and thither like a pigeon in a cloud of smoke. I was sorry about Olga and I wanted her for my wife, for I loved her. But above all I saw that Titoff was more powerful than I, and stronger-willed; and it was insufferable to my pride. I had despised his villainous ways and his wretched heart, when suddenly I discovered that something strong lived in him, which looked down on me and overpowered me.

С того дня нечисто зажил я; началась для меня какая-то тёмная и пьяная полоса, заметался парень, как голубь на пожаре в туче дымной. И Ольгу мне жалко, и хочется её женой иметь, люблю девушку, а главное — вижу, что Титов в чём-то крепче и устойчивей меня, а это несносно для гордости моей. Презирал я воровские дела и всю тёмную душу его, а вдруг открылось, что живёт в этой душе некая сила и — властно смотрит она на меня!

It became known in the village that I had proposed and had been refused. The girls tittered, the women stared at me, and Savelko made new jokes. All this enraged me and my soul became dark within.

На селе стало известно, что я сватался и отказано мне; девки усмехаются, бабы галдят, Савёлка шутки шутит, и всё это поднимает меня на дыбы, замутило душу до полной тьмы.

When I prayed I felt as if Titoff were behind me, breathing on the nape of my neck, and I prayed incoherently and irreverently. My joy in God left me and I thought only of my own affairs. What will become of me?

Встану я молиться, а Титов словно сзади стоит и в затылок мне дышит, оттого молюсь я несуразно, кощунственно, не о господе радуюсь, а думаю о делах своих — как мне быть?

"Help me, O Lord," I prayed. "Teach me not to wander from Thy path and not to lose my soul in sin. Thou art strong and merciful. Deliver Thy servant from evil and strengthen him against temptation, that he may not succumb to the wiles of his enemies nor grow to doubt the strength of Thy love for Thy servant."

— Помоги, — говорю, — господи, и научи мя, да не потеряю путей твоих и да не угрязнет душа моя во грехе! Силён ты и многомилостив, сохрани же раба твоего ото зла и одари крепостью в борьбе с искушением, да не буду попран хитростию врага и да не усумнюсь в силе любви твоей к рабу твоему!

Thus I brought God down from the height of His indescribable beauty and made Him do service as a help in my petty affairs, and having lowered God, I myself sunk low.

Так низвёл я господа с высоты неизречённых красот его на должность защитника малых делишек моих, а бога унизив, и сам опустился до ничтожества.

Olga in her sorrow shrunk from day to day, like a burning wax candle. I tried to imagine her living with some one else, but could not place any one beside her except myself. By the strength of his love, man creates another in his image, and so I thought that the girl understood my soul, read my thoughts and was as indispensable to me as I to myself. Her mother became even more depressed than before. She looked at me with tears in her eyes and sighed. But Titoff hid his ugly hands, walked up and down the room and circled silently around me like a raven over a dying dog, who is about to pick out his eyes the moment death came.

Ольга же день ото дня тает в печали, как восковая свеча. Думаю, как она будет жить с другим человеком, и не могу поставить рядом с ней никого, кроме себя. Силою любви своей человек создаёт подобного себе, и потому думал я, что девушка понимает душу мою, видит мысли мои и нужна мне, как я сам себе. Мать её стала ещё больше унылой, смотрит на меня со слезами, молчит и вздыхает, а Титов прячет скверные руки свои и тоже молча ходит вокруг меня; вьётся, как ворон над собакой издыхающей, чтоб в минуту смерти вырвать ей глаза.

A month passed and I was at the same point where I left off. I felt as if I were on the edge of a steep ravine which I did not know how to cross. I was disgusted and heavy-hearted. Once Titoff walked up to me in the office and said in a whisper:

С месяц времени прошло, а я всё на том же месте стою, будто дошёл до крутого оврага и не знаю, где перейти. Тяжело было. Однажды приходит Титов в контору и говорит мне негромко:

"You have an opportunity now. Take it if you want to be a man."

— Вот, Матвей, на твоё счастье явился случай — хватай его, коли хочешь человеком быть!

The opportunity was of such a nature that if it succeeded the peasants would lose much, the estate profit a bit and Titoff make about two hundred rubles. He explained it and asked:

Случай был такой, что мужики должны были много проиграть, экономия кое-что выиграла бы, а Титову могло попасть рублей около двухсот. Рассказал мне и спрашивает:

"Well, you don't dare?"

— Что, не осмелишься?

Had he asked it in some other way, I might not have fallen into his clutches, but his words frenzied me.

Спроси иначе, — может, я и не пошёл бы в руки к нему, а от этих слов взорвало меня.

"Not dare to steal? You don't need daring for that, but just meanness. All right, let's steal."

— Воровать не осмелюсь? — говорю. — Тут смелости не нужно, только подлость одна. Давайте, будем воровать!

Here he laughed, the scoundrel, and asked:

Усмехается он, мерзавец, спрашивает:

"What about the sin?"

— А грех?

"I'll take care of my own sins," I answered.

— А грехи мои — я сам сочту. — Ну и ладно! — говорит.

"Good," he said, "and know that from now on each day brings you nearer the wedding."

— Теперь — знай: что ни день, то к свадьбе ближе!

He enticed me, fool that I was, like a wolf with a lamb in a trap.

Словно волка на козлёнка, ловил он меня, дурака, в капкан.

And so it commenced. I wasn't stupid in business, and I had always had enough audacity in me. We began to rob the peasants as if we were playing a match. I followed each move he made with a bolder one. We said not a word, only looked at each other. There was mockery in his eyes and wrath burned in mine. He was the victor, and since I lost all to him, I did not want to be outdone in wickedness by him. I falsified the weights in measuring flax, I did not mark the fines when the peasants' cattle strayed on the landlord's pastures, and I cheated the peasants out of every kopeck I could. But I did not count the money nor gather in the rubles myself. I let everything go to Titoff, which, of course, did not make things easier either for me or the peasants.

И — началось. В делах я был не глуп, а дерзость всегда большую имел. Начали мы с ним грабить народ, словно в шашки играем, — он сделает ход, а я — ещё злее. Оба молчим, только поглядываем друг на друга, он — со смешком зелёным в глазах, я — со злостью. Одолел меня этот человек, но, и проигравши ему всё, даже в поганом деле не мог я ему уступить. Лён принимая, стал обвешивать, штрафы за потраву утаивал, всячески копейки щипал с мужиков, но денег не считал и в руки не брал, — всё Титову шло; конечно, легче мне от этого не было, и мужикам тоже.

In a word, I was as if possessed, and my heart was heavy and cold. When I thought of God I burned with shame. Nevertheless, I threw reproaches at Him more than once.

Словом сказать, был я в ту пору как бешеный, в груди холодно; бога вспомню — как обожжёт меня. Не однажды всё-таки упрекал его:

"Why dost Thou not keep me from falling with Thy strong arm? Why dost Thou try me beyond my strength? Dost Thou not see, O Lord, how my soul is being destroyed?"

— Почто, — мол, — не поддержишь силою твоею падение моё; почто возложил на меня испытание не по разуму мне, али не видишь, господи, погибает душа моя?

There were times when Olga seemed strange to me, and when I looked at her and thought, of her hostilely.

Были часы, что и Ольга чужой становилась мне; гляжу на неё и враждебно думаю:

"For your sake, unhappy one, I am selling my soul."

«Тебя ради душой торгую, несчастная!»

After such words I grew ashamed of myself before her and became kind and gentle--as gentle as possible.

А после этих слов станет мне стыдно пред нею, стану я тих и ласков с девушкой, как только могу.

But, of course, it was not out of pity for myself nor for the peasants that I suffered and gnashed my teeth in wrath; but for sheer chagrin that I could not conquer Titoff and that I had to act according to his will. When I remembered the words he often used against pious people, I became cold all over; and he saw the situation through and through and triumphed.

Но — поймите — не от жалости к себе али к людям мучился я и зубами скрипел, а от великой той обиды, что не мог Титова одолеть и предал себя воле его. Вспомню, бывало, слова его о праведниках — оледенею весь.

"Well, my holy one," he said, "it is time to begin thinking of your own nest. You will be too crowded here when you have a wife. You will have children, of course."

А он, видимо, всё это понимал. Торжествует. Говорит: — Ну, святоша, надо тебе о келейке думать, — с нами жить тесно будет для тебя с женою, дети у вас пойдут!

He called me "holy one." I did not answer. He called me that more and more often; but his daughter became all the more loving, all the more tender to me. She understood clearly how heavy my heart was.

Святошей назвал. Я смолчал. И всё чаще стал он так называть меня, а дочь его всё милее, всё ласковее со мною — понимала, как трудно мне. Выклянчил Титов кусок земли, — управляющему Лосева покланялся, — дали ему хорошее местечко за экономией; начал он строить избу для нас, а я — всё нажимаю, жульничаю.

Then Titoff begged from the landlord, Loseff, when he went to pay his respects to him, a little piece of land for me. They gave him a pretty place behind the manor building, and he began to build us a little house.

And I continued to oppress and to cheat.

Things began to move quickly. Our pockets swelled. The little house began to be built and shone bright in the sun, like a golden cage for Olga. Soon the roof was to be put on, and then the stove had to be built, and in the fall it would be finished for us to move into.

Дело идёт быстро, домик строится, блестит на солнце, как золотая коробочка для Ольги. Вот уже под крышу подвели его, надо печь ставить, к осени и жить в нём можно бы.

One evening I was going home from the village of Jakimoffka, where I had gone to take the cattle from some peasants for their debts. Just as I stepped out of the wood which lay before the village, I saw my house in the sunset burning like a torch. At first I thought it was the reflection of the sun surrounding it with red rays which reached up to heaven. But then I saw the people running and heard the fire crackle and snap, and my heart suddenly broke. I saw that God was my enemy. Had I had a stone then, I would have thrown it against heaven. I saw how my thievish work was going up in smoke and ashes, and saw myself as if on fire, and said:

Только раз, под вечер, иду я из Якимовки, — скот у мужиков описывал за долги, — вышел из рощи к селу, гляжу — а на солнечном закате горит мой дом, — как свеча горит! Сначала я подумал, что это солнце шутит — обняло его красными лучами и поднимает вверх, в небеса к себе, однако вижу — народ суетится, слышу огонь свистит, дерево потрескивает. Вспыхнуло сердце у меня, вижу бога врагом себе, будь камень в руке у меня — метнул бы его в небо. Гляжу, как воровской мой труд дымом и пеплом по земле идёт, сам весь пылаю вместе с ним и говорю:

"Thou desirest to show me, O Lord, that I have burnt my soul to dust and ashes. Thou desirest to show me that. I do not believe it; I do not wish Thy humiliation. It was not through Thy will that it burned but because the peasants through hatred of me and Titoff set fire to it. I do not wish to believe in Thy wrath, not because I am not worthy of it, but because this wrath is not worthy of Thee. Thou didst not wish to lend Thy help to the weak in the hour of his need, so that he could withstand sin. Thus, Thou art the guilty One, not I. As in a dark wood, which was already full grown, so I stepped into sin. How could I then have kept myself free from it?"

— Хочешь ли ты указать мне, что ради праха и золы погубил я душу мою, — этого ли хочешь? Не верю, не хочу унижения твоего, не по твоей воле горит, а мужики это подожгли по злобе на меня и на Титова! Не потому не верю в гнев твой, что я не достоин его, а потому, что гнев такой не достоин тебя! Не хотел ты подать мне помощи твоей в нужный час, бессильному, против греха. Ты виноват, а не я! Я вошёл в грех, как в тёмный лес, до меня он вырос, и — где мне найти свободу от него?

But these foolish words could neither console me nor make me right. They only awoke in my soul an evil obstinacy. My house burned down more quickly than my wrath. For a long time I stood on the edge of the wood, leaning against the trunk of a tree and haggled with God, while Olga's white face, bathed in tears and drawn with pain, rose up before my eyes. And I spoke to God boldly, as to one familiar:

Не то, чтобы утешали меня эти глупые слова… И ничего не оправдывали они, но будили в душе некое злое упрямство. Догорел мой дом раньше, чем угасло возмущение моё. Я всё стою на опушке рощи, прислонясь к дереву, и веду мой спор, а белое Ольгино лицо мелькает предо мной, в слезах, в горе. Говорю я богу дерзко, как равному:

"Thou art strong. So will I be also. Thus it should be for justice' sake."

— Коли ты силён, то и я силён, — так должно быть, по справедливости!

The fire was quenched and all became quiet and dark. Only a few flames thrust their tongues out into the night, like the sobs of a child after it has stopped crying.

Погас пожар, стало тихо и темно, но во тьме ещё сверкают языки огня, точно ребёнок, устав плакать, тихо всхлипывает.

The night was cloudy and the river shone like a flaming sword which some one had lost in the field. I could have clutched at this sword and swung it high in the air to hear it ring over the earth.

Ночь была облачная, блестела река, как нож кривой, среди поля потерянный, и хотелось мне поднять тот нож, размахнуться им, чтобы свистнуло над землёй.

Toward midnight I reached the village. At the door of the house were Olga and her father. They awaited me.

Около полуночи пришёл я в село — у ворот экономии Ольга с отцом стоят, ждут меня.

"Where were you?" Titoff asked.

— Где же ты был? — говорит Титов.

"I stood on the hill and watched the fire."

— На горе стоял, на пожар глядел.

"Why didn't you come to put it out?"

— Чего же не бежал тушить?

"Can I perform miracles? Would the fire have gone out if I had spat on it?"

— Чудотворец я, что ли, — плюну в огонь, а он и погаснет?..

Olga's eyes were swollen with tears and she was black with smoke and soot. I laughed when I saw her.

У Ольги глаза заплаканы, вся она сажей попачкана, в дыму закоптела смешно мне видеть это.

"You worked hard?" I asked.

— Работала? — спрашиваю.

Her eyes filled with tears. Titoff said gloomily:

Залилась она слезами. Титов угрюмо говорит:

"I don't know what will happen now."

— Не знаю, что и делать…

"You must begin the building anew," I said.

— Сначала, — мол, — надо строить! Во мне тогда такое упорство сложилось, что я своими руками сейчас же готов был брёвна катать и венцы вязать, и до конца бы всю работу сразу мог довести, потому что хоть я волю бога и оспаривал, а надо было мне наверное знать, — он это против меня или нет?

Such wrath took possession of my soul then that I could have dragged the logs myself and have begun building unaided, until the house should be ready again. If it was not possible to go against the will of God, it was at least possible to find out whether God was for me or against me.

And again the roguery began. What ruses and wiles I thought out! Formerly I spent the nights in praying, but now I lay without sleep and worried how I could put one more ruble into my pocket. I threw myself entirely into these thoughts, although I knew how many tears flowed on account of me; how many times I stole the bread from the mouths of hungry ones; and how, perhaps, little children were starving to death on account of my avarice. Now, at the memory of it, I feel abhorrence and disgust and I laugh bitterly at my foolishness.

И снова началось воровство. Каких только хитростей не придумывал я! Бывало, прежде-то по ночам я, богу молясь, себя не чувствовал, а теперь лежу и думаю, как бы лишний рубль в карман загнать, весь в это ушёл, и хоть знаю — многие в ту пору плакали от меня, у многих я кусок из горла вырвал, и малые дети, может быть, голодом погибли от жадности моей, — противно и пакостно мне знать это теперь, а и смешно, — уж очень я глуп и жаден был!

The faces of the saints no longer looked down at me with pity and goodness, as before. But instead they spied on me, as Olga's father did. Once I even stole a half ruble from the office of the village elder. So far had it gone with me.

Лики святые смотрят на меня уже не печальными и добрыми глазами, как прежде, а — подстерегают, словно Ольгин отец. Однажды я у старосты с конторки полтинник стянул — вот до какой красоты дошёл!

Once something special happened to me. Olga went up to me, put her delicate arms on my shoulders, and said:

И раз выпало мне что-то особенное — подошла ко мне Ольга, положила руки свои лёгкие на плечи мои и говорит:

"Matvei, as surely as God's alive, I love you more than anything in the world."

— Матвей, господь с тобой, люблю я тебя больше всего на свете!

She spoke these holy words wonderfully simply, as a child would say, "Mother." Like the hero in the fairy tale, I felt myself grow strong, and from that hour she became indescribably dear to me. It was the first time she had said she loved me, and it was the first time that I had embraced her and kissed her, so that I lost myself in her and forgot myself--as when I used to pray with all my heart.

Удивительно просто сказала она эти светлые слова, — так ребёнок не скажет «мама». Обогател я силой, как в сказке, и стала она мне с того часа неоценимо дорога. Первый раз сказала, что любит, первый раз тогда обнял я её и так поцеловал, что весь перестал быть, как это случалось со мной во время горячей молитвы.

Toward October our house was finished. It looked like a plaid where the logs showed blackened by the fire. Soon we celebrated the wedding, and my father-in-law became duly drunk and laughed with a full throat, like Satan at some success. My mother-in-law was silent and smiled at us through her tears.

К покрову дом наш был готов — пёстрый вышел, некоторые брёвна чёрные, обгорелые. Вскоре и свадьбу справили мы; тесть мой пьян нализался и всё время хохотал, как чёрт в удаче; тёща смотрела на нас, плакала, — молчит, улыбается, а по щекам слёзы текут.

"Stop crying!" Titoff roared at her. "What a son-in-law we have! Such a righteous one!"

Титов орёт: — Эй, не плачь! Какой у нас зять, а? Праведник!

Then he swore at her thoroughly.

И матерно ругается.

We had important guests--the priest was there, of course, and the land commissioner, and two district elders, and various other pike among the carp. The village people had assembled under our windows, and among them Savelko made himself popular, for he was gay up to his last days. I sat at the window and heard the jingling of his balalaika and his thin voice pierced my ear. For though he was afraid to make his jokes too loud, still I heard him sing distinctly:

Гости были важные, — поп, конечно, становой, двое волостных старшин и ещё разные осетры, а под окнами сельский народ собрался, и в нём Мигун весёлый человек. Балалайка его тренькает. Я у окна сидел, тонкий голос Савёлкин доходит до меня, хоть и боится он громко шутить, а, слышу я, распевает:

"Hurry and drink till you burst, Eat yourself full till you split."

Напились бы вы скорее да полопались!

His jokes amused me, though I had something else to think about then. Olga nestled up to me and whispered:

А наелись бы вы досталь да и треснули! Насмешки его понравились мне тогда, хоть не до него было, — жмётся ко мне Ольга и шепчет:

"If only all this eating and drinking were over!"

— Кончилось бы скорее всё это, еда и питьё!

The gluttony went against her, and to me, too, the sight of it was disgusting.

Тошно было ей глядеть на жадность людскую, да и мне противно.

When we were alone we burst into tears, sitting and embracing each other on the bed; we wept and laughed together at our great unforeseen happiness in our marriage. All night we did not sleep, but kissed each other and planned how we would live with each other. We lit the candle in order to see each other better.

Как познали мы с нею друг друга, то оба заплакали, сидим на постели обнявшись, и плачем, и смеёмся от великой и не чаянной нами радости супружества. До утра не спали, целовались всё и разговаривали, как будем жить; чтобы видеть друг друга — свечу зажгли. Говорила она мне, обнимая тёплыми руками:

"We will live so that all will love us. It is good to be with you, Matvei."

— Будем жить так, чтобы все любили нас! Хорошо с тобой, Матвей!

We were drunk with our unutterable happiness, and I said to Olga:

Оба мы были как пьяные от неизречённого счастья нашего, и сказал я ей:

"May the Lord strike me dead, Olga, if on account of me you should weep other tears."

— Пусть меня поразит господь, если ты, Ольга, когда-нибудь по вине моей другими слезами заплачешь!

But she said to me:

А она:

"I will bear everything from you. I will be your mother and your sister, my lonely one."

— Я, — говорит, — от тебя всё приму, буду тебе мать и сестра, одинокий ты мой!