Chapter VI

We lived together in a dream. I worked automatically, saw nothing and did not wish to see anything. I hurried home to my wife and walked with her in the fields and in the woods.

Зажили мы с ней, как в сладком бреду. Дело я делаю спустя рукава, ничего не вижу и видеть не хочу, тороплюсь всегда домой, к жене; по полю гуляем с нею, ходим в лес.

My past came back to me. I caught birds and our home became light and airy with the cages which were hung on the walls and the singing of the birds. My gentle wife loved them, and when I came home she told me how the tomtit behaved and how the client-finch sang.

Вспомнил старину — птиц завёл, дом у нас светлый, весёлый, всюду на стенах клетки висят, птицы поют. Жена, тихая, полюбила их; приду, бывало, домой, она рассказывает, что синица делала, как щур пел.

In the evening I read Minea or the Prologue, but more often I spoke to my wife of my childhood and of Larion and Savelko; how they sang songs to the Lord and how they talked about Him. I told her about crazy old Vlassi, who was dead by this time. I told her everything that I knew, and it seemed that I knew very much about man and birds and fish. I cannot describe my happiness in words, for a man who has never known happiness and only enjoys it for a little time, never can describe it.

По вечерам я минею или пролог читал, а больше про детство своё рассказывал, про Лариона и Савёлку, как они богу песни пели, что говорили о нём, про безумного Власия, который в ту пору скончался уже, про всё говорил, что знал, — оказалось, знал я много о людях, о птицах и о рыбах. Всей силы счастья моего словами не вычерпать, да и не умеет человек рассказать о радостях своих, не приучен тому, — редки радости его, коротки во времени.

We went together to church and stood next to each other in a corner and prayed in unison. I offered prayers of thanks to God in order to praise Him, though not without secret pride, for it seemed to me that I had conquered God's might and forced Him, against His will, to make me happy. He had given in to me and I praised Him for it:

Ходим в церковь с женой, встанем рядом в уголок и дружно молимся. Молитвы мои благодарные обращал я богу с похвалой ему, но и с гордостью такое было чувство у меня, словно одолел я силу божию, против воли его заставил бога наделить меня счастьем; уступил он мне, а я его и похваливаю: хорошо, мол, ты, господи, сделал, справедливо, как и следовало!

"Thou hast done well, O Lord," I said, "but it is only just and right, what Thou hast done."

Oh, the miserable paganism of it!

Эх, язычество нищенское!

The winter passed like one long day of joy. One day Olga confided to me that she was to become a mother. It was a new happiness for us. My father-in-law murmured something indistinctly and my mother-in-law looked with pity at my wife.

Зиму прожил я незаметно, как один светлый день; объявила мне Ольга, что беременна она, — новая радость у нас. Тесть мой угрюмо крякает, тёща смотрит на жену мою жалостливо и всё что-то нашёптывает ей.

I began to think of bettering my condition a little; I decided to have a beehive, and I called it "Larion's Garden," so that it should bring me luck. Also, I planned to have a vegetable garden, and to breed song-birds, and I thought of doing things which would bring no harm to man. One day Titoff said to me, quite harshly:

Затевал я своё дело начать, думал пчельник устроить, назвать его, для счастья, Ларионовым, разбить огород и заняться птицеловством — всё это дела для людей безобидные. Как-то раз Титов говорит мне сурово таково:

"You have become so sugar-coated, Matvei; see that you do not get sour. You will have a child in the summer. Have you forgotten that?"

— Ты, Матвей, больно рано обсахарился, гляди — скоро прокиснешь! Летом ребёнок родится у тебя — али забыл?

I had already wished to tell him the truth as I understood it then, so I said to him:

Мне давно хотелось правду сказать ему, как я в то время понимал её, и вот говорю:

"I have sinned as much as I wished. I have become like you in sins--just as you desired. But to become worse than you, that I will not."

— Сколько надо было мне греха сделать — сделал я, поравнялся с вами, чего вам хотелось, — ну, а ниже вас не буду стоять!

"I do not understand what you mean," he answered. "I only want to explain to you that seventy-two rubles a year for a man and a family is not much; and I will not permit you to squander my daughter's dowry. You must consider things well. Your wisdom is in reality hatred of me because I am more clever than you. But that will help neither you nor me. Each one is a saint just so long as the devil doesn't catch him."

— Не понимаю, — говорит, — что ты хочешь мне доказать! Я тебе говорю просто: семьдесят два рубля в год для семейного не деньги, а дочернино приданое я тебе не позволю проедать! Думай! Мудрость же твоя — просто злость против меня, что я тебя умнее, и пользы в ней — ни тебе, ни мне. Всякий свят, пока черти спят!

I could have beaten him well, but out of consideration for Olga I restrained myself.

Трудно было, а, жалеючи Ольгу, сдержался я, не избил его.

In the village it was known that I did not get on well with my father-in-law, and the people began to look at me in a friendlier way. As for myself, happiness had made me more gentle, and Olga, too, was mild and good of heart.

На селе известно стало, что я с тестем не в ладу живу, стал народ поласковее глядеть на меня. Сам же я от радостей моих мягче стал, да и Ольга добра сердцем была — захотелось мне расплатиться с мужиками по возможности.

In order to save the peasants from loss I began to give in to them here and there; helped one and spoke up for another. The village is like a glass house, where every one can look in, and so pretty soon Titoff said to me:

Начал я маленько мирволить им: тому поможешь, этого прикроешь. А в деревне — как за стеклом, каждый твой взмах руки виден всем. Злится Титов:

"You again wish to bribe God."

— Опять, — говорит, — хочешь бога подкупить?

I decided to drop my work in the office and said to my wife:

Решил я бросить контору, говорю жене:

"I earn six rubles a month, and with my birds I can make more."

— Шесть рублей в месяц — и больше — я на птицах возьму!

But the poor child became sad. "Do whatever you want," she answered, "only let us not become beggars. I am sorry for my father," she added. "He wanted to do the best by us, and has taken many sins upon his soul for our sakes."

Опечалилась подруга моя. — Делай, как знаешь, только не остаться бы нищими! Жалко, — говорит, папашу: хочет он тебе добра и много принял греха на душу ради нас…

"Ah, my dear one," I thought, "his well-wishing weighs heavily enough on me."

«Эх, думаю, милая! Село мне его добро под девятое ребро!»

Some days later I told my father-in-law that I was going to leave the office.

И на другой день сказал тестю, что ухожу.

"To become a soldier?" he asked, smiling ironically.

Усмехнулся он, спрашивает: — В солдаты?

I was hurt to the quick. I felt that he was ready to do anything against me, and it would not be difficult for him to harm me, considering who his acquaintances were. If I became a soldier I would be lost. Even for the love he bore his daughter he would not save me.

Ожёг! Понимаю я, что напакостить мне — легко для него: знакомства он имеет большие, везде ему почёт, и попаду я в солдаты, как в воду камень. Дочери своей он не пожалеет, — у него тоже большая игра с богом была.

My hands became more and more tied. My wife wept in secret and went about with red eyes.

И — петля за петлёй на руки мне! Жена тайно плакать начала, глаза у неё всегда красные.

"What is the matter, Olga?" I asked her.

Спросишь её: — Ты что, Оля? А она говорит:

And she answered: "I do not feel well."

— Нездоровится.

I remembered the oath I had made to her, and I became ashamed and embarrassed. One step and my problem would be settled, but I pitied the beloved woman. Had I not had Olga on my hands I would have even become a soldier to get out of Titoff's clutches.

Помню клятву мою перед ней, неловко, стыдно мне. Один бы шаг ступить, — и решимость есть, — жалко женщину любимую! Не будь её, пошёл бы я в солдаты, только бы Титова избежать.

Toward the end of June a son was born to us, and again for some time I was as if dazed. The travail was difficult, Olga screamed, and my heart almost burst with fear. Titoff looked into the room gloomily, though most of the time he stood in the court and trembled. He leaned against the staircase, wrung his hands, let his head hang and muttered to himself:

В конце июня мальчик у нас родился, и снова одурел я на время. Роды были трудные, Ольга кричит, а у меня со страху сердце рвётся. Титов потемнел весь, дрожит, прислонился на дворе у крыльца, руки спрятал, голову опустил и бормочет:

"She will die. My whole life was useless. O Lord, have mercy! When you shall have children, Matvei, then you will know my pain and you will understand my life; and you will cease to curse others for their sins."

— Умрёт — вся моя жизнь ни к чему, господи, помилуй!.. Будут дети у тебя, Матвей, может, поймёшь ты горе моё и жизнь мою, перестанешь выдумывать себя на грех людям…

At this moment I really pitied him. I walked up and down the court and thought:

Пожалел я его в те часы. Сам хожу по двору — думаю:

"Again Thou threatenest me, O Lord. Again Thy hand is raised against me. Thou shouldst give me time to better myself and to find the straight path. Why art Thou so miserly with Thy grace? Is it not in Thy goodness that all Thy strength and power lie?"

«Снова угрожаешь ты мне, господи, опять надо мною рука твоя! Дал бы человеку оправиться, помог бы ему отойти в сторону! Али скуп стал милостью и не в доброте сила твоя?»

When I remember these words now I grow ashamed at my foolishness.

Вспоминая теперь эти речи, стыжусь за глупость мою.

My child was born and my wife became changed. Her voice was louder, her body taller, and in her attitude toward me there was a change, too. She counted every bite she gave me, although she was not exactly stingy. She gave alms less and less often and always reminded me of the peasants' debts to us. Even if it were only five rubles, she thought it worth while to remind me of it. At first I thought, "that will pass."

Родился ребёнок, переменилась жена моя: и голос у неё крепче стал, и тело всё будто бы выпрямилось, а ко мне она, вижу — как-то боком стоит. Не то, чтобы жадна стала, а начала куски усчитывать; уж и милостыню реже подаёт, вспоминает, кто из мужиков сколько должен нам. Долги — пятаки, а ей интересно. Сначала я думал — пройдёт это; я тогда уже бойко птицей торговал, раза два в месяц ездил в город с клетками; бывало, рублей пять и больше за поездку возьмёшь.

I became more and more interested in the breeding of my birds. I went twice a month to town with my cages and brought five rubles or more each time I returned. We had a cow and a dozen hens. What more did we want?

Корова была у нас, с десяток кур — чего бы ещё надо?

But Olga's eyes had an unpleasant light in them. When I brought her a gift from town she reproached me:

А у Ольги глаза блестят неприятно. Привезу ей подарок из города жалуется:

"Why did you do that? You should rather have saved the money."

— Зачем это? Ты бы деньги-то берёг.

It was hard to bear, and in order to get over it, I worked the harder among my birds. I went into the woods, laid the net and the snares, stretched myself out on the ground, whistled low and thought. My soul was quiet; not a wish stirred in me. A thought arose, moved my heart and vanished again into the unknown, as a stone sinks into the sea. It left ripples on my soul; they were feelings about God.

Скучно стало мне, и от этой скуки пристрастился я к птичьей охоте. Уйду в лес, поставлю сеть, повешу чапки, лягу на землю, посвистываю, думаю. В душе — тихо, ничего тебе не надобно. Родится мысль, заденет сердце и падёт в неизвестное, точно камешек в озеро, пойдут круги в душе — волнение о боге.

At such times I looked upon the clear sky, the blue space, the woods clothed in golden autumn garments or in silvery winter treasure, and the river, the fields and the hills, the stars and the flowers, and saw them as God. All that was beautiful was of God and all that was of God was related to the soul.

В эти часы бог для меня — небо ясное, синие дали, вышитый золотом осенний лес или зимний — храм серебряный; реки, поля и холмы, звёзды и цветы — всё красивое божественно есть, всё божественное родственно душе.

But when I thought of man, my heart started as a bird does when frightened in its sleep. I was perplexed and I thought about life. I could not unite the great beauty of God with the dark, poverty-stricken life of man. The luminous God was somewhere far off, in His own strength, in His own pride. And man, separated from Him, lived in wretchedness and want.

А вспомнишь о людях, встрепенётся сердце, как птица, во сне испуганная, и недоумённо смотришь в жизнь — не сливается воедино красота божия с тёмной, нищей жизнью человеческой. Светлый бог где-то далеко в силе и гордости своей, люди — тоже отдельно в нудной и прискорбной жизни.

Why were the children of God sacrificed to misery and hunger--Why were they lowered and dragged to the earth as worms in the mud? Why did God permit it? How could it give Him joy to see this degradation of His own work?

Почто преданы дети божии в жертву суете, и голодны, и унижены, и придавлены к земле, как черви в грязи, — зачем это допущено богом? Какая радость ему видеть унижение творений своих?

Where was the man who saw God and His beauty? The soul of man is blinded through the black misery of the day. To be satisfied is considered a joy; to be rich a happiness. Man looks for the freedom to sin; but to be free from sin, that is unknown to him. Where is there in him the strength of fatherly love, where the beauty of God? Does God exist? Where is the God-like?

Где есть люди, кои бога видят и чувствуют красоту его? Ослеплена душа в человеке чёрной нуждой дневной. Сытость числится радостью и богатство — счастием, ищут люди свободы греха, а свободы от греха не имеют. И где в них сила отчей любви, где божья красота? Жив бог? Где же — божеское?

Suddenly I felt a hazy intuition, a slight thought. It encircled and hid everything. My soul became empty and cold, like a field in winter. At this time, I did not dare express my thoughts in words, but even if they did not appear before me clothed in words, still I felt their power and dreaded them, and was afraid, as a little child in a dark cave. I jumped up, took my hunting traps with me, and hurried from the house. To rid myself of my sickly fear, I sang as I hurried along.

Вдруг взметнётся дымом некая догадка или намёк, всё собою покроет, всё опустошит, и в душе, как в поле зимой, пусто, холодно. Тогда я не смел дотронуться словами до этой мысли, но, хотя она и не вставала предо мной одетая в слова, — силу её чувствовал я и боялся, как малый ребёнок темноты. Вскочу на ноги, затороплюсь домой, соберу снасти свои и пойду быстро да песни пою, чтобы оттолкнуть себя в сторону от немощного страха своего.

The people in the village laughed at me. A catcher of birds is not especially respected in the country, and Olga sighed heavily many times; for it seemed to her, too, that my occupation was something to be ashamed of. My father-in-law gave me long lectures, but I did not answer. I waited for autumn. Perhaps I would draw a lucky number and not have to serve in the military, and so escape this terrible abyss.

Стали люди смеяться надо мной, — птицеловов не уважают в деревнях, да и Ольга тяжело вздыхает, видимо, и ей зазорным кажется занятие моё. Тесть мне притчи читает, я помалкиваю, жду осени; кажется мне, что минует меня солдатчина, — эту яму я обойду.

My wife became with child again, and her sadness increased.

Жена снова забеременела и с тем вместе начала грустить.

"What is the matter, Olga?" I asked.

— Что ты, Ольга? Сначала отнекивалась — ничего, дескать, но однажды обняла меня, заплакала.

At first she evaded the question and made believe that nothing was troubling her. But one day she embraced me and said:

"I shall die, Matvei--I shall die in childbirth."

— Умру я, — говорит, — родами умру!

I knew that women often talk thus, still I was frightened. I tried to comfort her, but she would not listen to me.

Знал я, что женщины часто этак говорят, но испугался. Утешаю — не слушает.

"You will remain alone again," she said, "beloved by none. You are so difficult and so haughty toward all. I ask you for the sake of the children, don't be so proud. We are all sinners, before God, and you also."

— Снова ты останешься один, — говорит, — не любимый никем. Неуживчивый ты, дерзкий во всём — прошу я тебя, ради детей: не гордись, все богу виноваты, и ты — не прав…

She spoke this way often to me, and I was wretched with pity and fear for her.

Часто стала она говорить мне подобные речи, и смутился я от жалости к ней, страха за неё.

As to my father-in-law, I had made a sort of truce with him, and he immediately made use of it in his own way:

С тестем у меня что-то вроде мира вышло, он сейчас же воспользовался этим по-своему: тут, Матвей, подпиши, там — не пиши.

"Here, Matvei, sign this," or "Do not write that."

Things were coming to a climax. We were, close to the recruiting time, and a second child was soon expected. The recruits were making holiday in the village. They called me out, but I refused to go, and they broke my windows for me.

Предлоги важные — солдатство на носу, второй ребёнок близко. А уже рекрута гулять начали, меня зовут; отказался — стёкла побили.

The day came when I had to go to town to draw my lot. Olga was already afraid at this time to leave the house, and my father-in-law accompanied me and during the whole way he impressed it upon me what trouble he had taken for me, how much money he had spent and how everything had been arranged for my benefit.

Настал день, поехал я в город жребий вынимать, жена уже боялась выходить из дома. Тесть меня провожал и всю дорогу рассказывал, какие он труды понёс ради меня и сколько денег истратил и как хорошо всё устроено у него.

"Perhaps it is all in vain," I said.

— Может, напрасно вы старались, — говорю.

And so it was. My number came along the last, and I was free. Titoff could hardly believe my luck and he laughed at me gloomily.

Так и вышло; жребий мой оказался из последних. Титов даже не поверил счастью моему, а потом сумрачно засмеялся:

"It seems really that God is with you."

— Видно, и вправду бог-то за тебя!

I did not answer, but I was unspeakably happy. My freedom meant everything to me--everything that oppressed my soul. And above all, it meant freedom from my dear father-in-law.

Я — молчу, а несказанно рад; для меня это свобода от всего, что тяготило душу, а главное — от дорогого тестя.

At home Olga's joy was great. She wept and laughed, the dear one; praised and caressed me as if I had killed a bear.

Дома — радость Ольгина; плачет и смеётся, милая, хвалит меня и ласкает, словно я медведя убил.

"God be praised," she said; "now I can die in peace."

— Слава тебе, господи, — говорит, — теперь я спокойно помру!

I poked fun at her, but at the bottom of my heart I felt badly, for I knew that she believed in her death--a ruinous belief, which destroys the life force in man.

Посмеиваюсь я над нею, а самому — жутко, ибо чувствую — верит она в смерть свою, понимаю, что вера эта пагубна, уничтожает она силу жизненную в человеке.

Three days later her travail began. For two long days she suffered horrible agony, and on the third day it was ended, after giving birth to a still-born child--ended as she had believed, my dear, sweet one.

Дня через три начались у неё роды. Двое суток мучилась она страшными муками, а на третий скончалась, разрешившись мёртвеньким; скончалась, как уверила себя, милый мой друг!

I do not remember the burial, for I was as if blind and deaf for some time afterward. It was Titoff who woke me. I was at Olga's grave, and I can see him now as he stood before me and looked into my face, and said:

Похорон её не помню, ибо некоторое время и слеп и глух был. Разбудил меня Титов, — было это на могиле Ольгиной. Как теперь вижу стоит он предо мной, смотрит в лицо мне и говорит:

"So, Matvei, it is for the second time that we meet near the dead. Here our friendship was born. Here it should be strengthened anew."

— Вот, Матвей, второй раз сходимся мы с тобой около мёртвых; здесь родилась наша дружба, здесь и снова окрепнуть бы ей…

I looked about me as if I had found myself on earth for the first time. The rain drizzled, a mist surrounded everything, in which the bare trees swayed and the crosses on the tombstones swam and vanished. Everything looked dressed, garbed in cold, and in a piercing dampness which was difficult to breathe, as if the rain and the mist had sucked up all the air.

Оглядываюсь, как будто я впервые на землю попал: дождь накрапывает, туман вокруг, качаются в нём голые деревья, плывут и прячутся намогильные кресты, всё ограблено холодом, одето тяжкой сыростью, дышать нечем, будто дождь и туман весь воздух пожрали. Я говорю Титову:

"What do you want? Go away from here," I said to Titoff.

— Что тебе надо? — Надо мне, чтобы понял ты горе моё.

"I want you to understand my pain. Perhaps because I hindered you from living out your own life God has now punished me by taking away my daughter."

Может быть, и за тебя, за то, что помешал я тебе жить по воле твоей, наказал меня господь смертью дочери…

The earth under my feet was melting and turned into sticky mud, which seemed to drag down my feet. I clutched him, threw him on the ground as if he were a sack of bran.

Тает земля под ногами, обращаясь в липкую грязь, и, чмокая, присасывает ноги мои. Сгрёб я его, бросил на землю, словно куль отрубей, кричу:

"Damn you!" I shouted.

— Будь ты проклят, окаянный! И началось для меня время безумное и бессмысленное, — не могу головы своей вверх поднять, тоже как бы брошен на землю гневною рукой и без сил распростёрся на земле.

A mad, wild period began for me. I could not hold my head up. I was as if struck down by some strong hand and lay stretched out powerless on the ground. My heart was full of pain and I was outraged with God. I looked up at the holy images and hurried away as fast as I could, for I wanted to quarrel, not to repent. I knew that according to the law I had to do penance and should have said:

Болит душа обидой на бога, взгляну на образа и отойду прочь скорее: спорить я хочу, а не каяться. Знаю, что по закону должен смиренно покаяние принесть, должен сказать:

"Thy will be done, O Lord. Thy hand is heavy, but righteous; Thy wrath is great yet beneficent."

«Так, господи! Тяжела рука твоя, а справедлива, и гнев твой велик, но благостен!»

My conscience did not let me say such words. I remained standing, lost in my thoughts, and was unable to find myself.

А по совести моей — не могу сказать этих слов, стою потерянный между разными мыслями и не нахожу себя.

"Has this blow fallen upon me," I thought, "because I doubted Thy existence in secret?"

Подумаю: «Не за то ли мне этот удар, что я тайно сомневался в бытии твоём?»

This thought terrified me and I found excuses for myself:

Пугает меня это, оправдываюсь:

"It was not Thy existence that I doubted, but Thy mercy; for it seemed to me that we are all abandoned by Thee without help and without guidance."

«Ведь не в бытии, а только в милосердии твоём сомневался я, ибо кажется мне, что все люди брошены тобою без помощи и без пути!»

My soul was unbearably tortured; I could not sleep; I could do nothing. At night dark shadows tried to strangle me. Olga appeared before me. My heart was overcome with fear and I had no more strength to live.

И всё это — не то, что тлеет в душе моей, тлеет и нестерпимо жжёт её. Спать не могу, ничего не делаю, по ночам тени какие-то душат меня, Ольгу вижу, жутко мне, и нет сил жить.

I decided to hang myself.

Решил удавиться.

It was night. I lay dressed on my bed. I glanced about me. I could see my poor, innocent wife before me, her blue eyes shining with a quiet light and calling me. The moon shone through the window and its bright reflection lay upon the floor and only increased the darkness in my soul.

Было это ночью, лежал я на постели одетый и маялся; в памяти жена стоит, ни в чём не повинная; синие глаза её тихими огнями теплятся, зовут. В окна месяц смотрит, на полу светлые тропы лежат — на душе ещё темнее от них.

I jumped up, took the rope from my bird snare, hammered a nail into the beam of the roof, made a noose and fixed the chair. I had already taken off my coat and tom off my collar, when suddenly I saw a little face appear indistinctly and mysteriously on the wall. I could have screamed with fear, though I understood that it was my own face which looked back at me from Olga's round mirror. I looked insane--so distracted and wretched, with my hair wild, my cheeks sunken in, my nose sharp, my mouth half open as with asthma, and my eyes agonized, full of a deep, great pain.

Вскочил, взял верёвку от птичьей сети, вбил гвоздь в матицу, петлю сделал и стул подставил. Захотелось мне пиджак снять, снял, ворот у рубахи порвал и вдруг вижу, на стене тайно мелькнуло чьё-то маленькое неясное лицо. Едва не закричал со страха, но понял, что это моё лицо в круглом Ольгином зеркале. Смотрю — вид безумный и жалостный, волосы встрёпаны, щёки провалились, нос острый, рот полуоткрыт, точно задыхается человек, а глаза смотрят оттуда замученно, с великой горечью.

I pitied this human face; I pitied it for the beauty that had gone out of it, and I sat down on the bench and wept over myself, as a child who is hurt. After those tears the noose seemed something to be ashamed of, like a joke against myself. And in wrath I tore it down and threw it into the corner of the room. Death was also a riddle, but I had not yet answered the riddle of life!

Жалко стало мне человеческого лица, былой его красоты, сел я на лавку и заплакал над собою, как ребёнок обиженный, а после слёз петля явилась стыдным делом, насмешкой надо мной. Обозлился я, сорвал её и швырнул угол. Смерть — тоже загадка, а я — разрешение жизни искал.

What should I do? Some more days passed. It was as if I were seeking peace. I must do penance, I thought, and I gritted my teeth and went to the priest.

Что же мне делать? Прошли ещё какие-то дни, показалось мне, что мира я хочу и надо понудить себя к подаянию, стиснул зубы, к попу пошёл.

I visited him one Sunday evening, just as he and his wife were at table drinking tea. Four children sat around them. Drops of sweat shone on the dark face of the priest, as scales on a fish.

В воскресенье, под вечер, явился я к нему. Сидит он с попадьёй за столом, чай пьют, четверо ребят с ними, на чёрном лице попа блестит пот, как рыбья чешуя.

"Sit down," he said, good-naturedly, "and drink some tea with us."

Встретил меня благодушно.

The room was warm and dry; everything was clean and in order. It occurred to me how negligent this priest was in the performance of his church duties, and the thought came to me, "This, then, is his church."

В комнате тепло и светло, всё в ней чисто, аккуратно; попомнил я, с каким небрежением поп во храме служит, думаю: «Вот где его храм!»

I was not sufficiently humble.

Нет нужного смирения во мне.

"Well, Matvei, you suffer?" the priest asked.

— Что, Матвей, тоскуешь? — спрашивает поп.

"Yes," I answered.

— Да, — мол, — тоскую… — Ага!..

"Ah, then you must say the Forty-Day prayers. Does she appear in dreams to you?"

Сорокоуст заказать надо. Во сне не является ли?

"Yes."

— Является, — мол.

"Then only the Forty-Day prayer will help you. That is certain."

— Непременно — сорокоуст!

I remained silent. I could not speak before the wife of the priest. I did not like her. She was a large, stout, short-winded woman, with a broad, fat face. She lent money on interest.

Молчу. Не могу я при попадье говорить, не любил я её очень; широкая она такая была, лицо большое, жирное, дышит женщина тяжко и зыблется вся, как болото. Деньги в рост давала.

"Pray earnestly," the priest said to me. "And do not eat your heart. It is a sin against the Lord. He knows what He does."

— Молись усердно! — поучает поп. — И не грусти — это будет против господа, он знает, что делает… Спрашиваю я:

"Does He really know?" I asked.

— Знает ли? — А как же?

"Certainly. Oh, oh, my young man, I know well that you are proud toward people, but do not dare to carry your pride against the laws of God. You will be punished a hundredfold more severely. This sour stuff which ferments in you comes from the time of Larion, does it not? I know the heresies which he committed when he was drunk--remember this!"

Эй, — говорит, — парень, известно мне, что ты к людям горд, но — не дерзай перенести гордость твою и на господень закон, — сто крат тяжеле поражён будешь! Уж не Ларионова ли закваска бродит в тебе? Покойник, по пьяному делу, в еретичество впадал, помни сие!

Here the priest's wife interrupted:

Попадья вмешалась:

"They should have sent that Larion to a monastery, but the father was too good and did not even complain about him."

— Его бы, Лариона-то, в монастырь надо сослать, да вот отец больно уж добр, не жаловался на него.

"That is not true," I answered. "He did complain, but not on account of his opinions, but because of his negligence, for which the father himself was to blame."

— Неправда это, — говорю, — жаловался, но — не за мнения его, а за небрежение по службе, в чём батюшка и сам виноват.

We began to quarrel. First he reproached me for my insolence, and then he began talking about things which I knew just as well as he, but the meaning of which, in his anger, he changed. And then they both began, he as well as his wife, to insult me.

Начался у нас спор. Сначала поп в дерзости меня упрекал, говорил слова, известные мне не хуже его, да ещё и перевирал их, в досаде на меня, а потом и он и попадья просто ругаться стали:

"You are both rascals," they cried, "you and your father-in-law! You have robbed the church. The swampy field belonged to the church from time immemorial, and that is why God has punished you."

— И ты, — говорят, — и твой тесть — оба грабители, церковь обокрали: Мокрый дол — издавна церковный покос, а вы его оттягали у нас, вот и пристукнул вас господь…

"You are right," I said. "The swampy field was taken from you unjustly. But you yourself had taken it away from the peasants."

— Это верно, — говорю, — Мокрый дол неправильно отнят у вас, а вами у мужиков!

I rose and wanted to go.

Встал, хочу уходить.

"Stop!" cried the priest, "and the money for the Forty-Day prayer?"

— Стой! — кричит поп. — А деньги за сорокоуст?

"It is not necessary," I answered.

— Не надо, — мол. И ушёл, думая:

I went out and thought: "Here you have found comfort for your soul, Matvei."

«Не туда ты, Матвей, душу принёс!»

Three days later, Sasha, my little son, died. He had mistaken arsenic for sugar, and eaten it.

Дня через три помер ребёнок мой, Саша; принял мышьяк за сахар, полизал его и скончался.

His death made no impression on me. I had become cold and indifferent to everything.

Это даже и не удивило меня, охладел я как-то ко всему, отупел.