Chapter VII

I decided to go to a town, where an arch-bishop lived--a pious, learned man, who disputed continually with the Old Believers about the true faith and was renowned for his wisdom. I told my father-in-law that I was going away and that he could have my house and all that I possessed for a hundred rubles.

Надумал идти в город. Был там протопоп, благочестивой жизни и весьма учёный, — с раскольниками ревностно состязался о делах веры и славу прозорливца имел. Объявил тестю, что ухожу, дом и всё, принадлежащее мне, оставляю ему, а он пусть даст мне за всё сто рублей.

"No," he answered, "that is not the way to do business. You must sign me a note for half a year for three hundred rubles."

— Так, — говорит, — нельзя! Напиши мне вексель на полгода в триста рублей.

I signed it, ordered my passport and began my trip. I walked on foot, for I thought that thus the confusion in my soul would subside. But although I walked to do penance, still my thoughts were not with God. I was afraid and angry with myself. My thoughts were distorted and they fell apart like worn-out cloth. The sky was dark above me.

Написал, выправил паспорт, ушёл. Нарочно пешком иду, не уляжется ли дорогой-то смятение души. Но хотя каяться иду, а о боге не думаю — не то боюсь, не то обидно мне — искривились все мысли мои, расползаются, как гнилая дерюга, темны и неясны небеса для меня.

With great difficulty I reached the Archbishop. A servant, a pretty, delicate youngster, who received the visitors, would not let me enter. Four times he sent me back, saying:

Дошёл до протопопа с большим трудом, не пускают. Какой-то служащий принимал посетителей, молодой и щупленький красавчик, раза четыре он меня отводил:

"I am the secretary. You must give me three rubles."

— Я, — говорит, — секретарь, мне надо три рубля дать.

"I won't give you a three-kopeck piece," I said.

— Я, — мол, — тебе трёх копеек не дам.

"Then I won't let you in."

— А я тебя не пущу!

"All right. Then I'll go in myself."

— Сам пройду!

He saw that I was determined not to give in to him.

Увидал он, что не уступлю.

"Well, then, come in," he said. "I was only joking. You are a funny fellow."

— Идём, — говорит, — это я шучу, уж очень ты смешной.

He led me into a little room, where a gray old man sat coughing in a corner of a divan, dressed in a green cassock. His face was wrinkled and his eyes were very stern and set deep in his forehead.

И привёл меня в маленькую комнатку, сидит там на диване в углу седой старичок в зелёной рясе, кашляет, лицо измождённое, глаза строгие и посажены глубоко под лоб.

"Well," I thought, "he can tell me something."

«Ну, — думаю, — этот мне что-нибудь скажет!»

"What do you want?" he asked me.

— С чем пришёл? — спрашивает он.

"My soul is troubled, father."

— Смутился, — мол, — душой я, батюшка.

The secretary stood behind me and whispered:

А секретарь этот, стоя сзади меня, шепчет:

"You must say 'your reverence.'"

— Говори: ваше преподобие!

"Send the servant away," I said. "It is difficult for me to speak when he is here."

— Велите, — говорю, — уйти служащему, мне при нём стеснительно…

The Archbishop looked at me, bit his lip and ordered:

Взглянул на меня протопоп, пожевал губами, приказывает:

"Go behind the door, Alexei. Well, what have you done?"

— Выдь за дверь, Алексей! Ну, говори, что сделал?

"I doubt God's mercy," I answered.

— Сомневаюсь, — мол, — в милосердии господнем. Он руку ко лбу приложил, поглядел на меня и нараспев шепчет: — Что?

He put his hand on his forehead, looked at me for some time and then muttered in a singing voice: "What? What's that? You fool!"

Что-о такое, а? Ах ты, дубина!

There was no need to insult me, and perhaps he did not mean it in that way. Our superiors insult people more out of habit and foolishness than from ill will. I said to him:

Обижаться мне не время было, да и не обидна привычка властей наших ругать людей, они ведь не так со зла, как по глупости. Говорю ему:

"Hear me, your reverence."

— Послушайте меня, ваше преподобие!

I sat down on a chair. But the old man motioned with his hands and shouted:

Да и присел было на стул — но замахал старичок руками, кричит:

"Stand up! Stand up! You should kneel before me, impious one!"

— Встань! Встань! На колени должен пасть предо мной, окаянный!

"Why should I kneel? If I am guilty, I should kneel before God, not before you."

— Зачем же, — говорю, — на колени-то? Ежели я виноват, то не перед вами, а перед богом!

He became enraged. "Who am I? What am I to you? What am I to God?"

Он — пуще сердится: — А я кто? Кто я тебе? Кто я богу?

I was ashamed to quarrel with him on account of a bagatelle, so I knelt. He threatened me with his finger and said:

Из-за пустяка мне с ним стыдно спорить. Опустился на колени — на вот! А он, пальцем мне грозя, шипит:

"I will teach you to respect the clergy!"

— Я тебя научу священство уважать!

I lost my desire to talk with him, but still, before the desire had entirety gone, I began to speak, and I forgot his presence. For the first time in my life I expressed my thoughts in words, and I was astonished at myself. Suddenly I heard the old man cry out:

Пропадает у меня охота беседовать с ним, и покамест совсем не пропала — начал я говорить; начал, да скоро и забыл про него — первый раз вслух-то говорю мысли мои, удивляюсь словам своим и весь — как в огне. Вдруг слышу — кричит старичок:

"Keep still, wretched one!"

— Молчи, несчастный!

I felt as if I had suddenly come up against a wall while running. He stood over me, shaking his hands threateningly at me, and muttered:

Я — как об стену с разбега ударился. Стоит он надо мной и шепчет, потрясая руками:

"Do you know what you are saying, you crazy fool? Do you appreciate your blasphemies, wretched one? You lie, heretic! You did not come to do penance. You came as a messenger from the devil to tempt me!"

— Понимаешь ли ты, безумное животное, слова твои? Чувствуешь ли велие окаянство твоё, безобразный? Лжёшь, еретик, не на покаяние пришёл ты, а ради искушения моего послан дьяволом!

I saw that it was not wrath, but fear that played in his face. He trembled, and his beard and his hands, which were held out to me, were shaking. I, too, was frightened.

Вижу я — не гнев, а страх на лице у него. Трясётся борода, и руки, простёртые ко мне, мелко дрожат. Я тоже испугался.

"What is your reverence saying?" I asked. "I believe in God."

— Что вы, — говорю, — ваше преподобие, я в бога верую!

"You lie, you mad dog!"

— Лжёшь, собака заблудшая!

He threatened me with the wrath and the vengeance of God, but he spoke in a low tone, and his whole body trembled so that his cassock flowed like green waves. He placed before my spirit a threatening, gruesome God, severe in countenance, wrathful in spirit, poor in mercy, and like the old God Jehovah in sternness. I said to the archbishop:

И начал он мне угрожать гневом божиим и местью его, — начал говорить тихим голосом; говорит и весь вздрагивает, ряса словно ручьями течёт с него и дымом зелёным вьется. Встаёт господь предо мною грозен и суров, ликом тёмен, сердцем — гневен, милосердием скуп и жестокостью подобен иегове, богу древлему. Я и говорю протопопу:

"Now you, yourself, have fallen into heresies. Is this then the Christian God? Where have you hidden Christ? Why do you place before man the stern Judge instead of the Friend and the Helper?" He clutched my hair and shook me to and fro, saying, haltingly:

— Сами вы в ересь впадаете, — разве это христианский бог? Куда же вы Христа прячете? На что вместо друга и помощника людям только судию над ними ставите?.. Тут он меня за волосья ухватил, дёргает и шепчет, всхлипывая:

"Who are you, crazy one? You should be brought to the police, to prison, to a monastery, to Siberia!"

— Проклятый, ты кто такой, кто? Тебя надо в полицию представить, в острог, в монастырь, в Сибирь…

I came to myself. It was clear to me that if man called in the police to protect his God, then neither he nor his God could have much strength, and much less beauty. I arose and said:

Тогда я опомнился. Ясно, что коли человек полицию зовёт бога своего поддержать, стало быть, ни сам он, ни бог его никакой силы не имеют, а тем паче — красоты. Поднимаюсь с колен и говорю:

"Let me go."

— Пустите-ка меня…

The old man fell back and spoke breathlessly.

Отшатнулся старик, задыхается:

"What are you going to do?"

— Что хочешь делать?

"I will go away, I can learn nothing here. Your words are dead and you kill God with them."

— Уходить хочу! Научиться, — мол, — мне у вас нечему, речи ваши мертвы, да и бога ими умерщвляете вы!

He began to speak about the police again; but it was all the same to me. The police could not do anything worse than what he had already done. "Angels serve for the glory of God, not the police," I said; "but if your faith teaches you something else, then stick to your faith."

Он снова начал говорить о полиции, ну, мне это всё равно: полиция больше того не отнимет, сколько он хотел. — Славе божией, — говорю ему, — служат ангелы, а не полиция, но ежели вы иначе веруете — поступайте по вере вашей.

His face became green, and he jumped at me. "Alexei," he called, "throw him out!"

Наскакивает он на меня, зелёный. — Алексей, — кричит, — гони его вон!

And Alexei threw me out on the street with great vigor.

Алексей этот с большим усердием вытолкал меня на улицу.

It was evening. I had spent fully two hours talking with the old archbishop. The streets were in semi-darkness, and the picture was not joyful. Everywhere there were noisy crowds, talk and laughter. It was holiday time, the feast of the Three Wise Men. Weakly I walked along and looked into the faces of the people. They angered me and I felt like shouting out to them:

Вечер был, часа два беседовал я с протопопом. Сумрачно на улице, скверно. Народ везде гуляет, говор и смех — о ту пору праздники были, святки. Иду расслабленно, гляжу на всех, обидно мне и хочется кричать: «Эй, народ!

"Hey, you people, what are you so satisfied about? They are murdering your God. Take care!"

Чему радуешься? Бога у тебя искажают, гляди!»

I walked along in my misery as one drunk, and did not know where I was going. I did not want to go to my inn, for there there was noise and drinking. I went out into the farthest suburb. Little houses stood there, whose yellow windows looked out upon the fields, and the winds played with the snow about them, and whistled and covered them up.

Иду — как пьяный, тоска мне, куда идти — не знаю. К себе, на постоялый, — не хочется: шум там и пьянство. Пришёл куда-то на окраину города, стоят домики маленькие, жёлтыми окнами в поле глядят; ветер снегом поигрывает, заметает их, посвистывает.

I wanted to drink--to get very drunk; but alone, without people. I was a stranger to all and was guilty before all. "I will cross this field," I thought, "and see where it leads to."

Пить мне хочется, напиться бы пьяному, только — без людей. Чужой я всем и перед всеми виноват. «А что, — думаю, — пойду вдоль по полю, куда приду?»

Suddenly a woman came out of a gate, dressed in a light dress and with a shawl as her only protection against the cold. She looked into my face and asked:

Вдруг из ворот женщина выскочила, в одном платье, едва шалью покрыта; взглянула в лицо мне, спрашивает:

"What is your name?"

— Как зовут?

I understood that she was guessing her future husband.

Понял, что гадает она, говорю:

"I will not tell you my name. I am an unhappy man."

— Не скажу, потому — несчастлив человек.

"Unhappy?" she asked, laughing. "Now, in the holiday season?"

Она смеётся. — На праздниках-то?

I did not like her gaiety.

Мне веселье не в пору.

"Is there no inn here in the neighborhood?" I asked. "I would like to rest and warm myself a bit. It is cold."

— А что, — спрашиваю, — есть здесь близко трактир какой-нибудь, посидел бы я там, а то — холодно!

She looked at me searchingly and said in a friendly tone:

Смотрит она на меня пристально и говорит ласково так:

"There, farther on, you will find an inn. But if you wish, you can come to us and get a glass of tea."

— Вон там трактир, а хочешь — иди ко мне, чаем напою!

Indifferently and without thinking, I followed her. I came to the room. On the wall in the comer burned a little lamp, and under the holy images sat a stout old woman, chewing something. A samovar was on the table; everything seemed cozy and warm.

Не подумал и — без воли — пошёл за нею. Вот я в комнате; на стене лампа горит, в углу, под образами, толстая старуха сидит, жуёт что-то, на столе — самовар. Уютно, тепло.

The woman asked me to sit down at the table. She was young, with red cheeks and a high bosom. The old woman looked at me from her corner and sniffed. She had a large, withered face, almost, it seemed, without eyes.

Усадила меня эта женщина за стол; молодая, румяная она, грудь высокая. Старуха из угла смотрит на меня и сопит. Лицо у неё большое, дряблое и словно без глаз.

I was embarrassed. What was I doing here? Who were they? I asked the young woman:

Неловко мне — зачем пришёл? Кто такие? Спрашиваю молодку:

"What do you do?"

— Чем занимаетесь?

"I make lace."

— Кружева плетём

True. On the wall were hung bunches of bobbins. Suddenly she laughed boldly and looked me straight in the face, and added:

Верно: с полки гроздьями коклюшки висят. А она вдруг задорно улыбнулась и говорит прямо в глаза мне:

"And then, I walk some."

— А ещё — гуляю я!

The old woman laughed coarsely: "What a shameless hussy you are, Tanka!"

Старуха засмеялась жирновато: — Экая ты, Танька, бесстыдница!

Had the old woman not said that, I would not have understood Tatiana's words. Now I knew what she meant, and became ill at ease. It was the first time in my life I had seen a loose girl, near-to, and naturally I did not think well of such women. Tatiana laughed.

Не скажи старуха этого — я бы не понял Татьяниных слов, а понял сконфузился. Первый раз в жизни гулящую девицу столь близко вижу, а конечно, скверно думаю про них. Татьяна смеётся.

"See, Petrovna, he blushes," she said.

— Гляди-ка, Петровна, покраснел он!

I became angry. "And so I have fallen in here--from penance right into sin," I thought. I said to the girl:

А меня уже и зло берёт: вот так попал! Прямо с покаяния да в окаянное! Говорю девушке:

"Does one boast of such an occupation?"

— Разве этаким делом хвастаются?

She answered boldly: "I boast of it."

Она дерзко отвечает: — Я вот — хвастаюсь!

The old woman began to sniff again: "Oh, Tatiana, Tatiana!"

Старуха опять сопит: — Эх ты, Татьяна, Татьяна!

I did not know what to say or how to go away from them. No excuse came to me.

А я — не знаю, что сказать и как уйти от них, — на ум не идёт!

I sat there silent. The wind rattled on the windows, the samovar sang and Tatiana began to tempt me.

Сижу молчу. Ветер в окна постукивает, самовар пищит, а Татьяна уж и дразнит меня:

"Oh, it's hot," she said, and unbuttoned the collar of her waist.

— Ой, жарко мне! И кофту свою у ворота расстегнула.

She had a pretty face and her eyes attracted me in spite of her bold expression. The old woman put vodka on the table, a bottle of "ordinary," and also some cherry brandy.

Лицо у неё хорошее, и хоть глаза дерзкие — привлекают они меня. Подала старуха вина на стол, простого бутылку да наливки.

"That's good," I thought to myself. "I will drink some, pay and then go."

«Вот, думаю, выпью я рюмку, денег дам и — уйду!»

"Why are you so miserable?" Tatiana asked suddenly.

Татьяна бойко спрашивает: — О чём тоскуешь?

I could not restrain myself and answered:

Не успел я удержаться и ответил:

"My wife is dead."

— Жена померла.

Then she asked very low: "When did she die?"

Тогда, уже тихонько, спросила она:

"Only five weeks ago."

— Давно ли? — Пять недель только.

The girl buttoned her waist and became more reserved. It pleased me. I looked into her face and said to myself:

Застегнула девица кофточку свою и вся как-то подобралась. Очень это понравилось мне; взглянул в лицо ей молча, а про себя говорю: спасибо!

"Thank you."

Though my heart was heavy, yet I was young and was used to women. I had two years of married life behind me. But the old woman said, gasping:

Как ни тяжело было мне, а ведь молод я, и уже привычка к женщине есть, — два года в супружестве жил. Старуха, задыхаясь, говорит:

"Your wife is dead--that is nothing much. You are young and there are women enough. The streets are full of them."

— Жена умерла — ничего! Ты молодой, а от нашей сестры все улицы пестры.

Here Tatiana said to her sternly:

Тогда Татьяна строго приказала ей:

"Go to bed, Petrovna. I will escort our guest and will lock up."

— Иди-ка ты, Петровна, ложись да и спи! Я сама провожу гостя и ворота запру.

When the old woman was gone, she asked me earnestly and in a friendly way:

— А когда старуха ушла, спрашивает меня серьёзно и ласково:

"Have you relatives?"

— Родные есть у вас?

"None."

— Никого нет.

"And friends?"

— А товарищи?

"No friends."

— И товарищей нет.

"What are you going to do then?"

— Что же вы хотите делать?

"I do not know."

— А не знаю.

She became thoughtful, stood up and said:

Подумала, встала.

"Listen. I see that you are in despair. I advise you, don't go out alone. You followed me in here at my first word. You might have fallen in somewhere where you could not get out so easily. Better remain here over night. There is a bed here. Spend the night here, in heaven's name. If you do not wish to do it for nothing, give something to Petrovna--as much as you wish; and if I am in your way, then say so frankly and I will go."

— Вот что, — говорит, — видно, что вы очень расстроены душой, и одному вам идти не советую. Вы на первое слово ко мне зашли, этак-то можно туда попасть, что не выдерешься: здесь ведь город! Ночуйте-ка у меня, вот постель, ложитесь с богом! Коли даром неловко вам, заплатите Петровне, сколько не жаль. А коли я вам тяжела, скажите не стесняясь — я уйду…

I liked her words and also her eyes. I could not suppress a feeling of joy and I said to' myself, smiling:

Понравилась мне и речь её и глаза, и не сдержал я некоей странной радости, усмехнулся, да и говорю:

"Oh, that archbishop!"

— Эх, протопоп!

"What archbishop?" Tatiana asked, surprised.

Удивилась Татьяна: — Какой протопоп?

I was confused and did not know what to say.

Совсем беда мне — опять сконфузился.

"That is just an expression of mine," I answered. "That is, not really an expression; only very often there is an archbishop who appears in my dreams."

— Это, — мол, — поговорка у меня такая… То есть — не поговорка, а во сне иногда протопопа я вижу…

"Well, good night," she said.

— Ну, — говорит, — прощайте!

"Not yet," I answered quickly. "Don't go away, I beg of you. Remain here a little longer, if it is no trouble to you."

— Нет уж, — мол, — пожалуйста, не уходите вы, посидите, если вам не трудно, со мной!

She took her place again and smiled.

Села, улыбается.

"Very gladly. It is no trouble."

— Очень рада; какой же труд?

She asked me if I would drink a glass of vodka or tea, and whether I wished to eat. Her sincere friendliness brought the tears to my eyes, and my heart became as happy as a bird on a spring morning when the sun rises.

Просит меня выпить наливки или чаю, спрашивает, не хочу ли есть. У меня после её серьёзной ласки слёзы на глазах, радо моё сердце, как ранняя птица весеннему солнцу.

"Excuse me for my plain words," I said, "but I would like to know if it is true what you told me about yourself a little while ago? Or did you wish to joke with me?"

— За прямое слово — простите, — говорю, — но хочется мне знать: правду ль вы сказали про себя, или так подразнить хотелось вам меня? Нахмурила она брови, отвечает: — Верно.

She frowned and answered: "Yes, I am one of them. Why do you ask?"

Я — из таких. А что?

"It is the first time in my life that I have seen such a girl, and I am ashamed."

— Первый раз в жизни вижу такую девицу — совестно мне.

"What are you ashamed of? I am not sitting naked." And she laughed low and caressingly.

— Чего же вам совеститься? Я ведь не голая сижу! И тихонько, ласково смеётся.

"Not on your account," I answered. "I am ashamed on my own account--because of my stupidity."

— Мне, — мол, — не за вас совестно, за себя, за глупость мою!

And I told her frankly my opinion of her class of girls. She listened quietly and attentively.

Рассказал ей без утайки мои мысли насчёт гулящих девиц. Слушает она внимательно, спокойно.

"There are various kinds among us," she said. "There may be some who are even worse than you think. You believe people altogether too readily."

— Между нами, — говорит, — разные есть, найдутся и хуже ваших слов. Уж очень вы легко людям верите!

I could not get the thought out of my head how such a girl could sell herself, and I asked her again: "Do you do it from necessity?"

Странно мне помириться с тем, что такая девица — продажная. Снова спрашиваю её: — Что же вы это — по нужде?

"At first," she answered, "I was deceived by a handsome young fellow. To spite him I got another one, and so I fell into the play. And now it happens many times that I do it for the sake of a piece of bread."

— Сначала, — говорит, — один красавец обманул, я же назло ему другого завела, да так и заигралась… А теперь, иногда, и из-за хлеба приходится мужчину принять.

She said it quite simply and there was no pity for herself in her words.

Говорит просто, и жалости к себе не слышно в её словах.

"Do you go to church?" I asked.

— А в церковь ходите? Тут она вздрогнула, зарделась вся.

She started and became red all over. "The way to the church is forbidden to no one."

— В церковь, — говорит, — дорога никому не заказана.

I felt that I had offended her and added hurriedly:

Понимаю, что задел я её, и скорей говорю:

"You misunderstood me. I know the gospels; I know of Mary Magdalene and of the sinner through whom the Pharisees tempted Christ. I only wished to ask you whether you were not angered against God for the life that you were leading; whether you did not doubt His goodness."

— Вы не так меня поняли! Я евангелие знаю и Марию Магдалину помню и грешницу, которой фарисеи искушали Христа. Я спросить вас хотел, не имеете ли вы обиды на бога за жизнь свою, нет ли сомнения в доброте его?

She frowned again, remained thoughtful, and said, surprised:

Она наморщила бровки, подумала и удивлённо спрашивает:

"I do not know what God has to do with it."

— Не вижу я, при чём тут бог?

"How then?" I asked. "Is He not our Shepherd and our Father in whose mighty hand the destiny of man rests?"

— Как же, — мол, — он наш пастырь и отец, в его властной руке судьба человеческая!

And she answered: "I do no harm to people. What am I guilty of? And whom can it hurt that I lead an unclean life? Only myself."

А она говорит: — Да ведь я людям зла не делаю, в чём же я виновата? А от того, что я себя нечисто держу, — кому горе? Только мне!

I felt that she wished to say something good and true, but I could not understand her.

Чувствую — говорит она что-то добротное, сердечное, понять не могу.

"I alone am responsible for my sins," she said, bowing to me and her whole face lighting up in a smile. "Besides, my sins do not appear so great. Perhaps what I am saying is not quite right, but I am speaking the truth. I go to church gladly. Our church has just been built, and it is so bright and sweet. And how our choir sings! Sometimes they touch the heart, so that I must weep. In the church the soul gets a rest from all worries."

— За свои грехи — я ответчица! — говорит она, наклонясь ко мне, и вся улыбается. — Да не кажется мне велик грех-то мой… Может, это и нехорошо говорю я, а — правду! В церковь я люблю ходить; она у нас недавно построена, светлая такая, очень милая! Певчие замечательно поют. Иногда так тронут сердце, что даже заплачешь. В церкви отдыхаешь душой от всякой суеты…

She remained silent for some time, and then added:

Помолчала и добавила:

"Of course, there are other reasons. The men see you there."

— Конечно, и другой интерес есть — мужчины видят.

I was so astounded by what she said that she told me I had drops of sweat standing on my temples. I could not understand how all these things came together in her so simply and harmoniously.

Удивляет она до того, что у меня даже пот на висках выступил, не понимаю я, как это у неё всё плотно и дружно складывается.

"Did you love your wife very much?" she asked me.

— Вы, — спрашивает она, — очень любили жену?

"Yes, very much," I answered, and her naïveté? pleased me more and more.

— Очень, — говорю. И всё больше нравится мне её хорошая простота.

I began to tell her of my spiritual state, of my wrath against God, because he did not hold me back from sins and then unjustly punished me by the death of Olga. She became now pale and depressed, now red all over with eyes on fire, so that she excited me. For the first time in my life I let my thoughts sweep over the whole circle of human life as I saw it, and it appeared to me as something incoherent and wasteful, shameful in its evil and helplessness, its groaning and moaning and wailing.

И начал я рассказывать ей о своём душевном деле — про обиду мою на бога, за то, что допустил он меня до греха и несправедливо наказал потом смертью Ольги. То бледнеет она и хмурится, то вдруг загорятся щёки её румянцем и глаза огнём, возбуждает это меня. Первый раз в жизни обернул я мысль свою о весь круг жизни человеческой, как видел её, — встала она предо мной нескладная и разрушенная, постыдная, грязью забрызганная, в злобе и немощи своей, в криках, стонах и жалобах.

"Where are the Godlike?" I asked. "People sit on each other's backs, suck each other's blood, and everywhere there is the brutal struggle for a piece of bread. Where is there room for the Godlike? Where is there room for goodness and love, strength and beauty? Although I am young, I was not born blind. Who is Christ, the God-child? Who has trampled the flowers which His pure heart has sown? Who has stolen the wisdom of His love?"

— Где здесь божеское? — говорю. — Люди друг на друге сидят, друг у друга кровь сосут, всюду зверская свалка за кусок — где тут божеское? Где доброе и любовь, сила и красота? Пусть молод я, но я не слеп родился, — где Христос, дитя божие? Кто попрал цветы, посеянные чистым сердцем его, кем украдена мудрость его любви?

I told her of the archbishop and how he had threatened me with his black God and how he, to protect his God, wanted to call in the police to help him.

И рассказал ей о протопопе, как он меня чёрным богом пугал, как в помощь богу своему хотел полицию кричать.

Tatiana laughed. I, too, found the archbishop quite laughable now. He looked to me like a green grasshopper who chirps and jumps about as if he were doing something, heaven knows how important, but when one examines more closely, then one sees that he himself does not believe in the truth of his work.

Засмеялась Татьяна, да и мне смешон стал протопоп, подобный сверчку зелёному, — трещит сверчок да прыгает, будто дело двигает, а кажись, и сам не крепко верит в правду дела своего!

She laughed at my words. Then the brow of the good girl became clouded.

А посмеявшись, затуманилась хорошая девица.

"I did not understand everything," she said. "Still, some of the things you said were terrible. You think so boldly about God."

— Всего я не поняла, — говорит, — а иное даже страшно слушать: о боге дерзко вы думаете! Я говорю:

"One cannot live without seeing God," I said.

— Не видя бога — жить нельзя! — Да, — говорит, — да ведь вы с ним точно на кулачки драться собрались, разве это можно?

"True," she answered. "But you seem to be having a hand-to-hand fight with Him. Is that allowed? That the life of man is difficult is true enough. I myself have thought at times, 'Why should it be?' But listen to what I am going to tell you. Right here in the neighborhood is a nunnery where a hermitess, a very wise old woman, lives. She speaks beautifully about God. You ought to visit her."

А что жизнь тяжела людям — верно! Я тоже иногда думаю — почему? Знаете, что я скажу вам? Здесь недалеко монастырь женский, и в нём отшельница, очень мудрая старушка! Хорошо она о боге говорит сходили бы вы к ней!

"Why not?" I asked. "I will go to her. I am going everywhere--to all righteous people, to seek peace."

— Что ж, я пойду! Я теперь везде пойду, по всем праведникам, нужно мне успокоиться!

"And I will go to sleep," she said, giving me her hand. "You, too, go to bed."

— А я теперь спать, да и вы ложитесь, — говорит она, протянув руку мне. Схватил я её, трясу и от души высказываю: — Спасибо вам!

I pressed her hand, shook it warmly, and said to her from the fulness of my heart:

"I thank you; what you have given me I do not yet know how to value, still I feel that you are a good girl, and I thank you."

Сколько вы мне дали, не знаю я, и как это дорого — не ценю в сей час, но чувствую — хорош вы человек, спасибо вам!

"For heaven's sake, what are you saying?" she asked. She became embarrassed and blushed all over. "I am so glad," she went on, "that you feel better."

— Что вы, — говорит, — бог с вами! Смутилась, покраснела. — Я так рада, если легче вам!

I saw that she was truly pleased. What was I to her? And yet, she was happy for having made a stranger feel better.

И вижу я, что, действительно, рада она. Что я ей? А она — рада тому, что человека успокоила немного.

I put out the lamp, lay down on the bed, and said to myself:

Погасил я свет, лёг и думаю:

"I fell into a real holiday celebration quite unexpectedly."

«Вот, на праздник нечаянно попал!»

Though my heart was not much lighter, nevertheless I felt that something new and good was born within me. I saw Tatiana's eyes, which now looked enticingly, now earnestly, but from which there spoke more of the human heart than of the woman, and I thought of her in pure joy. And to think so about any one--is it not to make holiday?

Потому что хоть и нелегко на сердце, а всё-таки есть в нём что-то новое, хорошее. Вижу Татьянины глаза: то задорные, то серьёзные, человеческого в них больше, чем женского; думаю о ней с чистой радостью, а ведь так подумать о человеке — разве не праздник?

I decided that to-morrow I would buy her a gold ring with a blue stone, but later I forgot about it. Thirteen years have passed since that day, and when I think of the girl I always regret that I did not buy her the ring.

Решил, что завтра подарю ей кольцо с голубым камнем. А потом — забыл, не купил… Тринадцать лет прошло с той поры, а вот вспомню эту девушку — и всегда жаль, что не купил ей кольца.

In the morning she knocked on the door.

Утром стучит она в дверь.

"Time to get up."

— Вставать пора!

We met as old friends and sat down to drink tea together. She urged me to go to the hermitess and I promised to do so. Saying farewell to each other heartily, we went together as far as the gate.

Встретились с нею, как старые друзья, сели пить чай, а она всё уговаривает, чтобы я к отшельнице сходил, слово взяла с меня. Душевно распрощались, проводила она меня за ворота. В городе я, как в степи, — один.