Chapter VIII

There were thirty-three versts to the monastery, and I immediately started on my way to it and on the next day I said early mass there.

До монастыря тридцать три версты было, я сейчас же махнул туда, а на другой день уже за службой стоял.

Around me were nuns, a whole black crowd, as if a mountain had fallen apart and its broken pieces were lying about in the church.

Вокруг монахини чёрной толпой — словно гора рассыпалась и обломками во храме легла.

The monastery was rich. There were many sisters, all rather heavy, with fat, white, soft faces, as if made of dough. The priest said mass energetically, but a little too hurriedly. He had a good bass, was large and broad and seemed well fed.

Монастырь богатый, сестёр много, и всё грузные такие, лица толстые, мягкие, белые, как из теста слеплены. Поп служит истово, а сокращённо, и тоже хорошо кормлен, крупный, басистый.

The nuns in the choir were every one of them pretty, and sang wonderfully. The tapers wept their white tears and their flames trembled with pity for men.

Клирошанки на подбор — красавицы, поют дивно. Свечи плачут белыми слезами, дрожат их огни, жалеючи людей.

"My soul struggles to reach Thy temple, Thy holy temple," their young voices sang out humbly.

«Дух мой ко храму, ко храму святому твоему…» — покорно возглашают молодые голоса.

Out of habit I repeated the words of the litany, but my eyes wandered and I tried to pick out the hermitess. There was no reverence in my heart, and it hurt me to admit it, for I had not come here to play. My soul was empty and I tried to collect myself. Everything in me was confused and my thoughts wandered, one after the other. I saw a few emaciated faces, half-dead old women, who stared at the holy images and whose lips moved but made no sound.

А я по привычке повторяю про себя слова богослужения, оглядываюсь, хочу понять, которая здесь отшельница, и нет во мне благоговения. Понял это — смутился… Ведь не играть пришёл, а в душе — пусто. И никак не могу собрать себя, всё во мне разрознено, мысли одна через другую скачут. Вижу несколько измождённых лиц — древние, полумёртвые старухи, смотрят на иконы, шевелят губами, а шёпота не слышно.

After mass I walked around the church. The day was bright and the white snow reflected the glistening rays of the sun, while on the branches the tit-mice piped and sent the hoar-frost from the twigs. I walked to the churchyard wall and looked out into the distance. The monastery stood on the mountain, and before it Mother Earth was spread out, richly dressed in its silvery blue snow. The little villages on the horizon looked sad, the wood was cut through by streams, and the pathways wound in and out like ribbons which some one had lost. Over all, the sun sent its slanting winter rays and stillness, peace and beauty were everywhere.

Отстоял службу, хожу вокруг церкви. День ясный, по снегу солнце искрами рассыпалось, на деревьях синицы тенькают, иней с веток отряхая. Подошёл к ограде и гляжу в глубокие дали земные; на горе стоит монастырь, и пред ним размахнулась, раскинулась мать-земля, богато одетая в голубое серебро снегов. Деревеньки пригорюнились; лес, рекою прорезанный; дороги лежат, как ленты потерянные, и надо всем — солнце сеет зимние косые лучи. Тишина, покой, красота…

A little later I stood in the cell of Mother Fevronia. I saw a little old woman with browless eyes, who wept constantly. On her face, with its myriad wrinkles, a good-natured, unchanging smile trembled. She spoke low, almost in a whisper, and in a singsong tone.

А через некоторое время был я в келейке матери Февронии. Вижу: маленькая старушка, глаза без бровей, на лице во всех его морщинах добрая улыбка бессменно дрожит. Речь она ведёт тихо, почти шёпотом и певуче.

"Do not eat apples before the day of the Lord. Wait till the Lord in His love has made them ripe; until the seeds are black."

— Не ешь, — говорит, — молодец, яблочко до спасова дня, погоди, когда господь миленький его вырастит, когда зёрнышки почернеют в нём!

"What does she mean by that?" I thought to myself.

Думаю — к чему это она? — Чти, — говорит, — отца и матерь твою…

"Respect your father and mother," she continued. "I have no father or mother," I said.

— Нет, — мол, — их у меня!

"Then pray for the peace of their souls."

— Молись за упокой их душенек…

"Maybe they are still alive."

— А может, они живы?

She wiped the tears from her eyes and looked at me with a pitying smile. Then again she began shaking her head and continued in her singsong:

Смотрит она на меня и жалостно улыбается. Потом опять качает головою и поёт:

"The Lord God is good; He is righteous toward all and covers all with His rich bounty."

— Господь-от наш добренький, до всех справедлив, всех оделяет щедротой своей!

"That is just what I doubt," I said.

— А я, — мол, — усомнился в этом…

I saw that she started, her arms sank, and she remained silent, while her eyes continued to sparkle. Then she controlled herself and sang on, quite low:

Смотрю — испугалась она, руки опустила и молчит, часто мигая глазами. Собралась с духом — снова тихонько запела:

"Remember that prayers have wings which fly even faster than birds and reach the throne of the Lord. No one has yet entered heaven on his own horse."

— Помни, что молитва крылата и быстрее всех птиц, и всегда она достигнет до престола господня! На коне в царство небесное никто не въезжал…

This much I understood: that she represented God to herself as some noble lord, good natured and lovable, but still, according to her opinion, bound by no law. She expressed all her thoughts in allegories which, to my disappointment, I could not understand. I bowed and went my way.

Понимаю, что бог для неё барином стоит — добренький да миленький, а закона у старушки нет для него. И всё она сбивается на притчи, а я не понимаю их, досадно мне это. Поклонился ей и ушёл.

"Here they have broken the Lord God into many pieces," I thought to myself, "each one to his own need. One makes Him good-natured, the other stern and dark. And the priests have hired Him as their clerk and pay Him with the smoke of incense for His support. Only Larion had an infinite God."

«Вот, — думаю, — разобрали люди бога по частям, каждый по нужде своей, — у одного — добренький, у другого — страшный, попы его в работники наняли себе и кадильным дымом платят ему за то, что он сытно кормит их. Только Ларион необъятного бога имел».

Several nuns passed me, drawing a sleigh full of snow, and tittered. My heart was heavy and I did not know what to do. I went out from the gate. All without was still. The snow sparkled and shone, the frost-covered trees stood motionless, and heaven and earth seemed sunk in thought and looked in a friendly manner at the quiet monastery. A fear arose in me lest I break this stillness with my cries.

Монашенки снег на санях возят, проехали мимо, хихикают, а мне тяжело и не знаю, что делать. Вышел за ворота — тишина. Снега блестят, инеем одетые деревья не шелохнутся, всё задумалось. И небо и земля смотрят ласково на тихий монастырь. Мне же боязно, что вот я нарушу эту тишину некоторым криком.

The bells called to vespers--what sweet chimes! They were soft and coaxing, but I had no desire to enter the church. I felt as if my head were full of sharp little nails. Suddenly I made the resolution:

К вечерне заблаговестили… Славный колокол! Мягко и внятно зовёт, а мне в церковь идти не хочется. В голове будто мелкие гвозди насыпаны. И как-то вдруг решил я: пойду жить в монастырь, где устав построже, поживу-ка один, в келье, подумаю, книг почитаю…

"I shall enter a monastery with severe regulations. There I shall live alone in a solitary cell; will reflect and read books, and perhaps I shall in this loneliness become the master of my scattered soul."

Не соберу ли в одиночестве разрушенную душу мою в крепкую силу?

A week later I found myself before the Abbot of the small monastery of Sabateieff. I liked the Abbot. He was a good-looking man, gray headed and bald, with red, firm cheeks and a promising look in his eyes.

Через неделю в Савватеевской пустыни пред игуменом стою, — нравится он мне. Человек благообразный, седоватый и лысый, краснощёк и крепок, но лицо серьёзное и глаза обещающие.

"Why do you flee the world, my son?" he asked me.

— Почему, — спрашивает он, — сын мой, мира бежишь?

I explained to him that the death of Olga disturbed the peace of my soul, but further I did not dare say anything. Something seemed to hold me back from speaking.

Объясняю, что расстроен душой по случаю смерти жены, а больше ничего не могу сказать, что-то мне мешает.

He pulled at his beard, looked at me searchingly and said:

Он, бороду пощипывая, зорко смотрит на меня и снова говорит:

"Can you pay the initiation fee?"

— Вклад сделать можешь?

"I have about a hundred rubles with me."

— Есть, — мол, — у меня около ста рублей.

"Give them to me. Now go into the guest room. To-morrow, after the noonday service, I will speak to you."

— Давай! Иди в странноприимную, завтра после обедни я ещё потолкую с тобой.

The care of strangers fell to the lot of Father Nifont, and him, too, I liked.

Странниками отец Нифонт заведовал, он тоже понравился мне.

"Everything is very simple in our monastery," he said. "It is democratic. We all work equally in serving God, not as in other places. True, we have a gentleman here, but he does not mix with any one or bother us in any way. You can find peace and rest for your soul here and attain blessedness."

— У нас, — говорит, — обитель простая, воистину братская, все равно на бога работают, не как в других местах! Есть, положим, баринок один, да он ни к чему не касается и не мешает никому. Здесь ты отдых и покой душе найдёшь, здесь — обрящешь!

By the following day I had examined the monastery well. In former times it must have stood in the center of the wood, but now everything around it was hewn down. Only here and there in front of the gates a few tree trunks stood out from the ground. Toward the side the wood reached up to the very walls of the monastery and embraced, as with two black wings, the blue-domed church and the monastery. Nearby lay Blue Lake under its ice cover, formed like a half moon. It was nine versts from end to end and four versts wide. Behind it one could see the land on the other side, and the three churches of Kudejaroff, and the golden cupola of St. Nicholas of Tolokontzeff. On our side of the lake, not far from the monastery, was the hamlet of Kudejaroff, with its three and twenty little huts, and around it lay the mighty forests.

За день я уже осмотрел обитель. Раньше, видимо, она в лесу стояла, да — вырубились, кое-где пред воротами и теперь пни торчат, а с боков ограды лес заходит, двумя чёрными крыльями обнимая голубоглавую церковь и белые корпуса строений. Напротив Синь-озеро во льду лежит полумесяцем, — девять вёрст из конца в конец да четыре ширина, — и заозёрье видать: три церкви Кудеярова, золотую главу Николы в Толоконцеве, а по эту сторону, у монастыря, Кудеяровские выселки прикурнули, двадцать три двора. Кругом могучий лес.

All was beautiful, and a quiet peace filled my soul. Here I would hold communion with the Lord; would unfold before Him my innermost soul, and would ask Him with humble insistence to show me the way to the knowledge of His holy laws.

Хорошо. Умиление тихо пало на душу. Вот где я побеседую с господом, разверну пред ним сокровенное души моей и со смиренной настойчивостью попрошу указать мне пути к знанию законов его!

In the evening I attended vespers. The mass was said severely and according to rule, and with ardor. But the singing did not please me; good voices were lacking.

Вечером всенощную стоял; служат строго по чину, истово, пение однако несогласное, хороших голосов нет.

"O Lord, forgive me if my thoughts about Thee were too bold," I prayed. "I did not do it out of lack of faith, but because of love and passion for the truth, as you know, O Omniscient One!"

Молюсь я: — Господи, прости, если дерзко мыслил о тебе, не от неверия это, но от любви и жажды, как ты знаешь, всеведущий!

Suddenly the monk who stood near me turned and smiled at me. Evidently I had spoken my repentant words too loud. As he smiled I looked at him. Such a handsome face! I let my head sink and closed my eyes. Never, either before or since, have I seen so handsome a face. I stepped lightly forward, placed myself next to him and looked into his wonderful countenance. It was as white as milk and framed in a black beard sprinkled here and there with gray. His eyes were large, and they had a soft mellow light and a bright expression. His figure was well built and tall; his nose a little bent like an eagle's, and his whole bearing was distinguished and noble. He made so deep an impression on me that even at night he stood before me in my dreams.

Вдруг впереди стоявший монах оглянулся на меня и улыбается. Видно, громко прошептал я покаянные слова мои! Улыбается он — и сколь прекрасное лицо вижу я!.. Даже опустил голову и зажмурился — ни до той поры, ни после — такого красавца не видал. Подвинулся вперёд, встал рядом с ним и заглядываю в его дивное лицо — белое, словно кипень, в чёрной бороде с редкой проседью. Глаза у него большие, гордые, строен он и высок. Нос немного загнут, словно у кобчика, и во всей фигуре видно нечто благородное. Так он поразил меня, что даже во сне той ночью видел я его.

Early in the morning Father Nifont woke me.

Рано утром разбудил меня Нифонт.

"The Abbot has assigned you some test work. Go to the bakery. This worthy brother here will take you there. He will be your superior in the future. Here, take your cloistral robes."

— Назначено, — говорит, — тебе послушание отцом игуменом; иди в пекарню, вот сей смиренный монашек отведёт тебя, он же начальство твоё! На-ко тебе одёжу казённую!

I put on a monk's garb. They fitted me well, but were worn and dirty and the sole from one boot was loose.

Одеваюсь я в монастырское, наряд оказался впору, но всё ношеное и грязное, а у сапога подмётка отстала.

I looked at my superior. He was broad-shouldered and awkward, with his forehead and cheeks full of pimples and pockmarks, from which sprouted little bunches of gray hair; his whole face looked as if it were covered with sheep's wool; he would have been laughable were it not for the deep folds on his forehead, his compressed lip and his little, dark, blinking eyes.

Гляжу на своего начальника: широкоплеч, неуклюж, лоб и щёки в бородавках и угрях, из них кустики серых волос растут, и всё лицо как бы овечьей шерстью закидано. Был бы он смешноват — но лоб его огромный глубокими морщинами покрыт, губы сурово сжаты, маленькие глаза угрюмы.

"Hurry up!" he said to me.

— А ты живее! — приказывает он.

His voice was harsh and cracked, like a broken bell.

Голос грубый, но надорванный, точно колокол с трещиной.

"This is Brother Misha." Father Nifont introduced him, smiling. "Well, go, and God be with you."

Нифонт, улыбаясь, говорит: — Зовут его — брат Миха! С богом!

We walked out into the court. It was dark. Misha stumbled over something and swore horribly. Then he asked me:

Вышли на двор, темно; Миха запнулся за что-то — по матерному ругается. Потом спрашивает:

"Can you knead dough?"

— Тесто месить умеешь?

"I have seen the women knead," I answered.

— Видел, — говорю, — как бабы месят. Ворчит:

"Women!" he muttered. "You're always thinking about women! Always women! On account of them the world is accursed, don't you forget that!"

— Бабы! Вам всё бабы, везде бабы! Через них мир проклят, надо помнить!

"The mother of God was a woman," I said.

— Богородица, — мол, — женщина была.

"Well?"

— Ну?

"And also there are very many virtuous women."

— И много есть святых угодниц.

"If you speak like that the devil will surely drag you to hell."

— Поговори! К чёрту в ад и угодишь!

"Anyway, he is a serious man," I thought to myself.

«Однако, — думаю, — это серьёзный человек!»

We arrived at the bakery and he made the fire. There were two large kneading troughs covered with sacks, a large flour bin nearby, a big sack of rye and a bag of wheat. Everything was dirty and filthy, and cobwebs and gray dust lay over all. Misha tore the sack off from one of the troughs, threw it on the earth, and commanded:

Пришли в пекарню, зажёг он огонь. Стоят два больших чана, мешками покрыты, и длинный ларь; лежит кульё ржаной муки, пшеничная в мешках. Сорно и грязно, всюду паутина и серая пыль осела. Сорвал Миха с одного чана мешки, бросил на пол, командует:

"Well, come and learn! Here is the dough. Do you see those bubbles? That means it is ready--it has already risen."

— Учись! Вот — подбойка! Пузыри — видишь? Значит — готова, взошла!

He took a sack of flour as if it were a three-year-old youngster, bent it over the edge of the trough, cut it open with his knife and cried as though at a fire:

Взял куль муки, как трёхлетнего ребёнка, взвалил на край чана, вспорол ножом, кричит, как на пожаре:

"Pour four pails of water here and then knead!"

— Лей воды четыре ведра! Меси!

He was white like a tree with hoarfrost.

И уже весь белый, как в инее.

I threw off my cassock and rolled up my sleeves. He shouted:

Сбросил ряску, засучил рукава. Он говорит:

"Not that way! Take off your trousers! With your feet!"

— Это — никуда! Снимай штаны… Ногами!

"I haven't taken a bath for a long time," I said.

— Я, — мол, — в бане давно не был…

"Who asked you about that?"

— А тебя об этом спрашивают?

"How can I, then, with dirty feet?"

— Как же грязными-то ногами?

"Am I your pupil," he roared, "or are you mine?"

Как он заорёт: — Ты мне под начал дан али я тебе?

He had a large mouth, and strong, broad teeth, and long arms, which he waved angrily in the air.

Рот у него большой, зубы крупные, руки длинные, и он ими неласково махает.

"Well," I thought, "the devil take you; I don't care."

«Ну, — думаю, — пёс с тобой!»

I wiped my feet with a wet cloth, stepped into the kneading trough and began to work the dough, while my teacher ran here and there, grumbling.

Вытер ноги мокрой тряпкой, залез в чан, топчусь, а начальник мой катается по пекарне и рычит:

"I will teach you to bend, my little mother's son. I will teach you humility and obedience!"

— Я те согну, матушкин сынок!.. Я те научу смиренномудрию!

I kneaded one trough, began another, and when that was done, started on the wheat, which is kneaded with the hands. I was a strong fellow, but was not used to the work. The flour filled my nose, my mouth, my ears and eyes, so that I became deaf and blind; and the sweat kept dropping from my forehead into the dough.

Вымесил я один чан — другой готов; этот замесил — пшеничное поспело; его уже руками надо было месить. Крепок был я парень, а к работе не привык: мука мне налезла и в нос, и в рот, и в уши, и в глаза, оглох, ничего не вижу, потом обливаюсь, а он в тесто капает.

"Haven't you a piece of cloth," I asked, "to wipe the sweat off?"

— Тряпки, — говорю, — нет ли, пот вытирать?

Misha became raging mad. "We will get you velvet towels. The monastery has been standing 230 years, and has only been waiting for your new orders."

Сердится Миха: — Бархатные полотенца заведём для тебя. Двести тридцать два года обитель стояла — всё твоих порядков ждала!

I had to laugh, unwillingly. "I am not kneading the dough for myself," I said. "There are others who have to eat the bread."

Мне — смешно. — Да ведь я, — мол, — не для себя! Люди хлеб-то будут есть!

He walked up to me, bristling like a porcupine and every part of him trembling.

Подошёл он ко мне, ощетинился, как ёж, и дрожит весь и мычит.

"Take a sack and wipe yourself, if you are so tender. But I will tell the Abbot about your impudence."

— Мешком отирайся, коли брезглив! А о дерзости твоей я игумену доложу!

I was so surprised at this man that I could not be angry at him. He worked unceasingly, and the heavy two-hundred sacks were like little pillows in his hands. He was covered with flour, grumbled, swore and urged me on continually.

Удивляет меня этот человек до того, что я и обижаться не могу. Работает он, не покладая рук, мешки-пятерики, как подушки, в руках у него, весь мукой обсыпался, урчит, ругается и все подгоняет меня:

"Hurry! Hurry!"

— Живей возись!

I hurried till my head swam.

Стараюсь так, что голова кружится.