SIGNIFICANCE OF COMPULSORY SERVICE.
Образованные люди высших классов стараются заглушить всё более и более выясняющееся сознание необходимости изменения настоящего строя жизни, но жизнь, продолжая развиваться и усложняться в прежнем направлении, усиливая противоречия и страдания людей, приводит их к тому последнему пределу, дальше которого идти нельзя.
Universal Compulsory Service is not a Political Accident, but the Furthest Limit of the Contradiction Inherent in the Social Conception of Life--Origin of Authority in Society--Basis of Authority is Physical Violence--To be Able to Perform its Acts of Violence Authority Needs a Special Organization--The Army--Authority, that is, Violence, is the Principle which is Destroying the Social Conception of Life--Attitude of Authority to the Masses, that is, Attitude of Government to Working Oppressed Classes--Governments Try to Foster in Working Classes the Idea that State Force is Necessary to Defend Them from External Enemies--But the Army is Principally Needed to Preserve Government from its own Subjects--The Working Classes--Speech of M. de Caprivi--All Privileges of Ruling Classes Based on Violence--The Increase of Armies up to Point of Universal Service--Universal Compulsory Service Destroys all the Advantages of Social Life, which Government is Intended to Preserve--Compulsory Service is the Furthest Limit of Submission, since in Name of the State it Requires Sacrifice of all that can be Precious to a Man--Is Government Necessary?--The Sacrifices Demanded by Government in Compulsory Service have No Longer any Reasonable Basis--And there is More Advantage to be Gained by not Submitting to the Demands of the State than by Submitting to Them.
Educated people of the upper classes are trying to stifle the ever-growing sense of the necessity of transforming the existing social order. But life, which goes on growing more complex, and developing in the same direction, and increases the inconsistencies and the sufferings of men, brings them to the limit beyond which they cannot go. This furthest limit of inconsistency is universal compulsory military service.
Такой последний предел противоречия, дальше которого идти нельзя, есть общая воинская повинность.
It is usually supposed that universal military service and the increased armaments connected with it, as well as the resulting increase of taxes and national debts, are a passing phenomenon, produced by the particular political situation of Europe, and that it may be removed by certain political combinations without any modification of the inner order of life.
Обыкновенно думают, что всеобщая воинская повинность и связанные с нею всё увеличивающиеся вооружения и вследствие того всё увеличивающиеся подати и государственные долги во всех народах есть явление случайное, возникшее от некоторого политического положения Европы, и может быть устранено тоже некоторыми политическими соображениями, без изменения внутреннего строя жизни.
This is absolutely incorrect. Universal military service is only the internal inconsistency inherent in the social conception of life, carried to its furthest limits, and becoming evident when a certain stage of material development is reached.
Это совершенно несправедливо. Общая воинская повинность есть только доведенное до своих последних пределов и ставшее очевидным, при известной степени материального развития, внутреннее противоречие, вкравшееся в общественное жизнепонимание.
The social conception of life, we have seen, consists in the transfer of the aim of life from the individual to groups and their maintenance--to the tribe, family, race, or state.
Общественное жизнепонимание ведь состоит в том, что смысл жизни переносится из личности в совокупность и последовательность их — в племя, в семью, род или государство.
In the social conception of life it is supposed that since the aim of life is found in groups of individuals, individuals will voluntarily sacrifice their own interests for the interests of the group. And so it has been, and still is, in fact, in certain groups, the distinction being that they are the most primitive forms of association in the family or tribe or race, or even in the patriarchal state. Through tradition handed down by education and supported by religious sentiment, individuals without compulsion merged their interests in the interest of the group and sacrificed their own good for the general welfare.
По общественному жизнепониманию предполагается, что, так как смысл жизни заключается в совокупности личностей, то личности сами добровольно жертвуют своими интересами для интересов совокупности. Так это и было и есть в действительности при известных формах совокупностей, в семье или племени, безразлично от того, что чему предшествовало, или в роде и даже в патриархальном государстве. Вследствие обычая, передаваемого воспитанием и подтверждаемого религиозным внушением, личности без принуждения сливали свои интересы с интересами совокупности и жертвовали своими для общего.
But the more complex and the larger societies become, and especially the more often conquest becomes the cause of the amalgamation of people into a state, the more often individuals strive to attain their own aims at the public expense, and the more often it becomes necessary to restrain these insubordinate individuals by recourse to authority, that is, to violence. The champions of the social conception of life usually try to connect the idea of authority, that is, of violence, with the idea of moral influence, but this connection is quite impossible.
Но чем сложнее становились общества, чем больше они становились, в особенности чем чаще завоевание было причиной соединения людей в общества, тем чаще личности стремились к достижению своих целей в ущерб общему и тем чаще для ограничения этих непокоряющихся личностей понадобилось употребление власти, т. е. насилия. Защитники общественного жизнепонимания обыкновенно стараются смешать понятие власти, т. е. насилия, с понятием духовного влияния, но смешение это совершенно невозможно.
The effect of moral influence on a man is to change his desires and to bend them in the direction of the duty required of him. The man who is controlled by moral influence acts in accordance with his own desires. Authority, in the sense in which the word is ordinarily understood, is a means of forcing a man to act in opposition to his desires. The man who submits to authority does not do as he chooses but as he is obliged by authority. Nothing can oblige a man to do what he does not choose except physical force, or the threat of it, that is--deprivation of freedom, blows, imprisonment, or threats--easily carried out--of such punishments. This is what authority consists of and always has consisted of.
Влияние духовное есть такое воздействие на человека, вследствие которого изменяются самые желания человека и совпадают с тем, что от него требуют. Человек, подчиняющийся влиянию духовному, действует соответственно своим желаниям. Власть же, как обыкновенно понимают это слово, есть средство принуждения человека поступать противно своим желаниям. Человек, подчиняющийся власти, действует не так, как он хочет, а так, как его заставляет действовать власть. Заставить же человека делать не то, что он хочет, а то, чего он не хочет, может только физическое насилие или угроза им, т. е. лишение свободы, побои, увечья или легко исполнимые угрозы совершения этих действий. В этом состоит и всегда состояла власть.
In spite of the unceasing efforts of those who happen to be in authority to conceal this and attribute some other significance to it, authority has always meant for man the cord, the chain with which he is bound and fettered, or the knout with which he is to be flogged, or the ax with which he is to have hands, ears, nose, or head cut off, or at the very least, the threat of these terrors. So it was under Nero and Ghenghis Khan, and so it is to-day, even under the most liberal government in the Republics of the United States or of France. If men submit to authority, it is only because they are liable to these punishments in case of non-submission. All state obligations, payment of taxes, fulfillment of state duties, and submission to punishments, exile, fines, etc., to which people appear to submit voluntarily, are always based on bodily violence or the threat of it.
Несмотря на неперестающие усилия находящихся во власти людей скрыть это и придать власти другое значение, власть есть приложение к человеку веревки, цепи, которой его свяжут и потащат, или кнута, которым его будут сечь, или ножа, топора, которым ему отрубят руки, ноги, нос, уши, голову, приложение этих средств или угроза ими. И так это было при Нероне и Чингис-хане и так это и теперь, при самом либеральном правлении, в американской и французской республике. Если люди подчиняются власти, то только потому, что они боятся того, что, в случае неподчинения их, к ним будут приложены эти действия. Все правительственные требования уплаты податей, исполнения общественных дел, подчинения себя накладываемым наказаниям, изгнания, штрафы и т. п., которым люди как будто подчиняются добровольно, в основе всегда имеют телесное насилие или угрозу его.
The basis of authority is bodily violence. The possibility of applying bodily violence to people is provided above all by an organization of armed men, trained to act in unison in submission to one will. These bands of armed men, submissive to a single will, are what constitute the army. The army has always been and still is the basis of power. Power is always in the hands of those who control the army, and all men in power--from the Roman Caesars to the Russian and German Emperors--take more interest in their army than in anything, and court popularity in the army, knowing that if that is on their side their power is secure.
Основа власти есть телесное насилие. Возможность же совершать над людьми телесное насилие прежде всего дает организация вооруженных людей такая, при которой все вооруженные люди действуют согласно, подчиняясь одной воле. Такие собрания вооруженных людей, подчиняющихся одной воле, составляют войско. Войско всегда и стояло и теперь стоит в основе власти. Всегда власть находится в руках тех, кто повелевает войском, и всегда все властители — от римских кесарей до русских и немецких императоров — озабочены более всего войском, заискивают только в войске, зная, что если войско с ними, то власть в их руках.
The formation and aggrandizement of the army, indispensable to the maintenance of authority, is what has introduced into the social conception of life the principle that is destroying it.
Вот это-то образование и увеличение войска, необходимого для поддержания власти, и внесло в общественное жизнепонимание разлагающее его начало.
The object of authority and the justification for its existence lie in the restraint of those who aim at attaining their personal interests to the detriment of the interests of society.
Цель власти и оправдание ее состоит в ограничении тех людей, которые захотели бы достигать своих интересов в ущерб интересам совокупности.
But however power has been gained, those who possess it are in no way different from other men, and therefore no more disposed than others to subordinate their own interests to those of the society. On the contrary, having the power to do so at their disposal, they are more disposed than others to subordinate the public interests to their own. Whatever means men have devised for preventing those in authority from over-riding public interests for their own benefit, or for intrusting power only to the most faultless people, they have not so far succeeded in either of those aims.
Но приобреталась ли власть образованием нового войска, наследством, или выбором, люди, посредством войска имеющие власть, ничем не отличались от других людей и потому точно так же, как и другие люди, были склонны не подчинять свои интересы интересам совокупности, а, напротив, имея в своих руках возможность это делать, были более склонны, чем все другие, подчинять общие интересы своим. Сколько ни придумывали люди средств для того, чтобы лишить людей, стоящих у власти, возможности подчинять общие интересы своим, или для того, чтобы передавать власть только людям непогрешимым, до сих пор не найдено средств для достижения ни того, ни другого.
All the methods of appointing authorities that have been tried, divine right, and election, and heredity, and balloting, and assemblies and parliaments and senate--have all proved ineffectual. Everyone knows that not one of these methods attains the aim either of intrusting power only to the incorruptible, or of preventing power from being abused. Everyone knows on the contrary that men in authority--be they emperors, ministers, governors, or police officers--are always, simply from the possession of power, more liable to be demoralized, that is, to subordinate public interests to their personal aims than those who have not the power to do so. Indeed, it could not be otherwise.
Все употребляемые приемы, и божеского благословения, и выбора, и наследственности, и голосований, и выборов, и собраний, и парламентов, и сенатов, — все эти меры оказывались и оказываются недействительными. Все знают, что ни один из этих приемов не достигает ни цели вручения власти только непогрешимым людям, ни препятствования злоупотреблениям ее. Все знают, что, напротив, люди, находящиеся у власти — будь они императоры, министры, полицеймейстеры, городовые, — всегда вследствие того что они имеют власть, делаются более склонными к безнравственности, т. е. к подчинению общих интересов личным, чем люди, не имеющие власти, как это и не может быть иначе.
The state conception of life could be justified only so long as all men voluntarily sacrificed their personal interests to the public welfare. But so soon as there were individuals who would not voluntarily sacrifice their own interests, and authority, that is, violence, was needed to restrain them, then the disintegrating principle of the coercion of one set of people by another set entered into the social conception of the organization based on it.
Общественное жизнепонимание оправдывалось только до тех пор, пока все люди добровольно жертвовали своими интересами интересам общего; но как скоро явились люди, добровольно не жертвовавшие своими интересами, и понадобилась власть, т. е. насилие для ограничения этих личностей, так в общественное жизнепонимание и основанное на нем устройство вошло разлагающее его начало власти, т. е. насилие одних людей над другими.
For the authority of one set of men over another to attain its object of restraining those who override public interests for their personal ends, power ought only to be put into the hands of the impeccable, as it is supposed to be among the Chinese, and as it was supposed to be in the Middle Ages, and is even now supposed to be by those who believe in the consecration by anointing. Only under those conditions could the social organization be justified.
Для того, чтобы власть одних людей над другими достигала своей цели ограничения людей, стремившихся к личным целям в ущерб общего, нужно было, чтобы власть находилась в руках людей непогрешимых, как это предполагается у китайцев или как это предполагалось в Средние века и теперь для людей, верующих в святость помазания. Только при этом условии получало свое оправдание общественное устройство.
But since this is not the case, and on the contrary men in power are always far from being saints, through the very fact of their possession of power, the social organization based on power has no justification.
Но так как этого нет, а, напротив, люди, имеющие власть, именно вследствие обладания властью всегда не святы, то общественное устройство, основанное на власти, не могло уже иметь оправдания.
Even if there was once a time when, owing to the low standard of morals, and the disposition of men to violence, the existence of an authority to restrain such violence was an advantage, because the violence of government was less than the violence of individuals, one cannot but see that this advantage could not be lasting. As the disposition of individuals to violence diminished, and as the habits of the people became more civilized, and as power grew more social organization demoralized through lack of restraint, this advantage disappeared.
Если и было время, что при известном низком уровне нравственности и при всеобщем расположении людей к насилию друг над другом существование власти, ограничивающей эти насилия, было выгодно, т. е. что насилие государственное было меньше насилия личностей друг над другом, то нельзя не видеть того, что такое преимущество государственности над отсутствием ее не могло быть постоянно. Чем более уменьшалось стремление к насилию личностей, чем более смягчались нравы и чем более развращалась власть вследствие своей нестесненности, тем преимущество это становилось всё меньше и меньше.
The whole history of the last two thousand years is nothing but the history of this gradual change of relation between the moral development of the masses on the one hand and the demoralization of governments on the other.
В этом изменении отношения между нравственным развитием масс и развращенностью правительств и состоит вся история последних двух тысячелетий.
This, put simply, is how it has come to pass.
В самом простом виде дело происходило так: люди жили племенами, семьями, родами и враждовали, насиловали, разоряли, убивали друг друга.
Men lived in families, tribes, and races, at feud with one another, plundering, outraging, and killing one another. These violent hostilities were carried on on a large and on a small scale: man against man, family against family, tribe against tribe, race against race, and people against people. The larger and stronger groups conquered and absorbed the weaker, and the larger and stronger they became, the more internal feuds disappeared and the more the continuity of the group seemed assured.
Насилия эти происходили в малых и больших размерах: личность боролась с личностью, племя с племенем, семья с семьей, род с родом, народ с народом. Бòльшие, сильнейшие совокупности завладевали слабейшими, и чем больше и сильнее становилась совокупность людей, тем меньше происходило в ней внутренних насилий и тем обеспеченнее казалась продолжительность жизни совокупности.
The members of a family or tribe, united into one community, are less hostile among themselves, and families and tribes do not die like one man, but have a continuity of existence. Between the members of one state, subject to a single authority, the strife between individuals seems still less and the life of the state seems even more secure.
Члены племени или семьи, соединяясь в одну совокупность, менее враждуют между собой, и племя и семья не умирают, как один человек, а продолжают свое существование: между членами одного государства, подчиненными одной власти, борьба кажется еще слабее, и жизнь государства кажется еще обеспеченнее.
Their association into larger and larger groups was not the result of the conscious recognition of the benefits of such associations, as it is said to be in the story of the Varyagi. It was produced, on one hand, by the natural growth of population, and, on the other, by struggle and conquest.
Соединения эти всё в бòльшие и бòльшие совокупности происходили не потому, чтобы люди сознательно признавали такие соединения более для себя выгодными, как это описывается в басне о призвании варягов, а вследствие, с одной стороны, естественного роста, с другой — борьбы и завоеваний.
After conquest the power of the emperor puts an end to internal dissensions, and so the state conception of life justifies itself. But this justification is never more than temporary. Internal dissensions disappear only in proportion to the degree of oppression exerted by the authority over the dissentient individuals. The violence of internal feud crushed by authority reappears in authority itself, which falls into the hands of men who, like the rest, are frequently or always ready to sacrifice the public welfare to their personal interest, with the difference that their subjects cannot resist them, and thus they are exposed to all the demoralizing influence of authority. And thus the evil of violence, when it passes into the hands of authority, is always growing and growing, and in time becomes greater than the evil it is supposed to suppress, while, at the same time, the tendency to violence in the members of the society becomes weaker and weaker, so that the violence of authority is less and less needed.
Когда завоевание уже совершилось, власть завоевателя действительно прекращает междоусобия, и общественное жизнепонимание получает подтверждение. Но подтверждение это только временное. Внутренние междоусобия прекращаются только в той мере, в которой увеличивается давление власти над прежде враждовавшими между собой личностями. Насилие внутренней борьбы, уничтожаемое властью, зарождается в самой власти. Власть находится в руках людей таких же, как все, т. е. таких, которые всегда или часто готовы пожертвовать общим благом для своего личного, с тою только разницею, что люди эти не имеют умеряющей их силы противодействия насилуемых и подвержены всему развращающему влиянию власти. И потому зло насилия, переходя в руки власти, всегда увеличивается и увеличивается и становится со временем больше, чем то, которое предполагается, что оно уничтожает, между тем как в членах общества склонность к насилию всё более и более ослабевает и насилие власти становится всё менее и менее нужным.
Government authority, even if it does suppress private violence, always introduces into the life of men fresh forms of violence, which tend to become greater and greater in proportion to the duration and strength of the government.
Государственная власть, если она и уничтожает внутренние насилия, вносит всегда в жизнь людей новые насилия и всегда всё большие и большие, по мере своей продолжительности и усиления.
So that though the violence of power is less noticeable in government than when it is employed by members of society against one another, because it finds expression in submission, and not in strife, it nevertheless exists, and often to a greater degree than in former days.
Так что хотя в государстве насилие власти и менее заметно, чем насилие членов общества друг над другом, так как оно выражается не борьбой, а покорностью, но насилие тем не менее существует и большей частью в сильнейшей степени, чем прежде.
And it could not be otherwise, since, apart from the demoralizing influence of power, the policy or even the unconscious tendency of those in power will always be to reduce their subjects to the extreme of weakness, for the weaker the oppressed, the less effort need be made to keep him in subjection.
И это не может быть иначе, потому что, кроме того, что обладание властью развращает людей, расчет или даже бессознательное стремление насилующих всегда будет состоять в том, чтобы довести насилуемых до наибольшего ослабления, так как чем слабее будет насилуемый, тем меньше потребуется усилий для подавления его.
And therefore the oppression of the oppressed always goes on growing up to the furthest limit, beyond which it cannot go without killing the goose with the golden eggs. And if the goose lays no more eggs, like the American Indians, negroes, and Fijians, then it is killed in spite of the sincere protests of philanthropists.
И потому насилие над насилуемым всегда растет до того последнего предела, до которого оно может дойти, не убивая курицу, несущую золотые яйца. Если же курица эта не несется, как американские индейцы, фиджиане, негры, то убиваются, несмотря на искренние протесты филантропов против такого образа действий.
The most convincing example of this is to be found in the condition of the working classes of our epoch, who are in reality no better than the slaves of ancient times subdued by conquest.
Лучшим подтверждением этого служит положение рабочих классов нашего времени, которые собственно суть не что иное, как покоренные люди.
In spite of the pretended efforts of the higher classes to ameliorate the position of the workers, all the working classes of the present day are kept down by the inflexible iron law by which they only get just what is barely necessary, so that they are forced to work without ceasing while still retaining strength enough to labor for their employers, who are really those who have conquered and enslaved them.
Несмотря на все притворные старания высших классов облегчить положение рабочих, все рабочие нашего мира подчинены неизменному железному закону, по которому они имеют только столько, сколько им нужно, чтобы быть постоянно побуждаемыми нуждой к работе и быть в силе работать на своих хозяев, т. е. завоевателей.
So it has always been. In ratio to the duration and increasing strength of authority its advantages for its subjects disappear and its disadvantages increase.
Так это всегда было. Всегда, по мере продолжительности и усиления власти, терялись ее выгоды для тех, которые подчинялись ей, и увеличивались ее невыгоды.
And this has been so, independently of the forms of government under which nations have lived. The only difference is that under a despotic form of government the authority is concentrated in a small number of oppressors and violence takes a cruder form; under constitutional monarchies and republics as in France and America authority is divided among a great number of oppressors and the forms assumed by violence is less crude, but its effect of making the disadvantages of authority greater than its advantages, and of enfeebling the oppressed to the furthest extreme to which they can be reduced with advantage to the oppressors, remains always the same.
Так это было и есть, независимо от тех форм правления, в которых жили народы. Разница только в том, что при деспотической форме правления власть сосредоточивается в малом числе насилующих и форма насилия более резкая; при конституционных монархиях и республиках, как во Франции и Америке, власть распределяется между большим количеством насилующих и формы ее выражения менее резки; но дело насилия, при котором невыгоды власти больше выгод ее, и процесс его, доводящий насилуемых до последнего предела ослабления, до которого они могут быть доведены для выгоды насилующих, всегда одни и те же.
Such has been and still is the condition of all the oppressed, but hitherto they have not recognized the fact. In the majority of instances they have believed in all simplicity that governments exist for their benefit; that they would be lost without a government; that the very idea of living without a government is a blasphemy which one hardly dare put into words; that this is the--for some reason terrible--doctrine of anarchism, with which a mental picture of all kinds of horrors is associated.
Таково было и есть положение всех насилуемых, но до сих пор они не знали этого и в большинстве случаев наивно верили, что правительства существуют для их блага; что без правительств они погибли бы; что мысль о том, что люди могут жить без правительств, есть кощунство, которое нельзя даже и произносить; что это есть — почему-то страшное — учение анархизма, с которым соединяется представление всяких ужасов.
People have believed, as though it were something fully proved, and so needing no proof, that since all nations have hitherto developed in the form of states, that form of organization is an indispensable condition of the development of humanity.
Люди верили, как чему-то вполне доказанному и потому не требующему доказательств, тому, что, так как до сих пор все народы развивались в государственной форме, то эта форма и навсегда есть необходимое условие развития человечества.
And in that way it has lasted for hundreds and thousands of years, and governments--those who happened to be in power--have tried it, and are now trying more zealously than ever to keep their subjects in this error.
Так это продолжалось сотни, тысячи лет, и правительства, т. е. люди, находящиеся во власти, старались и теперь всё более стараются поддерживать народы в этом заблуждении.
So it was under the Roman emperors and so it is now. In spite of the fact that the sense of the uselessness and even injurious effects of state violence is more and more penetrating into men's consciousness, things might have gone on in the same way forever if governments were not under the necessity of constantly increasing their armies in order to maintain their power.
Так это было при римских императорах, так это и теперь. Несмотря на то, что мысль о бесполезности и даже вреде государственного насилия всё больше и больше входит в сознание людей, так это продолжалось бы вечно, если бы правительствам не было необходимости для поддержания своей власти усиливать войска.
It is generally supposed that governments strengthen their forces only to defend the state from other states, in oblivion of the fact that armies are necessary, before all things, for the defense of governments from their own oppressed and enslaved subjects.
Обыкновенно думают, что войска усиливаются правительствами только для обороны государства от других государств, забывая то, что войска нужны прежде всего правительствам для обороны себя от своих подавленных и приведенных в рабство подданных.
That has always been necessary, and has become more and more necessary with the increased diffusion of education among the masses, with the improved communication between people of the same and of different nationalities. It has become particularly indispensable now in the face of communism, socialism, anarchism, and the labor movement generally. Governments feel that it is so, and strengthen the force of their disciplined armies. [See Footnote]
Это нужно было всегда и всё становилось нужнее и нужнее по мере развивавшегося образования в народах, по мере усиления общения между людьми одной и разных национальностей и стало особенно необходимо теперь, при коммунистическом, социалистическом, анархистическом и общем рабочем движении. И правительства чувствуют это и увеличивают свою главную силу дисциплинированного войска.[1]
[Footnote: The fact that in America the abuses of authority exist in spite of the small number of their troops not only fails to disprove this position, but positively confirms it. In America there are fewer soldiers than in other states. That is why there is nowhere else so little oppression of the working classes, and no country where the end of the abuses of government and of government itself seems so near. Of late as the combinations of laborers gain in strength, one hears more and more frequently the cry raised for the increase of the army, though the United States are not threatened with any attack from without. The upper classes know that an army of fifty thousand will soon be insufficient, and no longer relying on Pinkerton's men, they feel that the security of their position depends on the increased strength of the army.]
Недавно в германском рейхстаге, отвечая на запрос о том, почему нужны деньги для прибавления жалованья унтер-офицерам, германский канцлер прямо объявил, что нужны надежные унтер-офицеры для того, чтобы бороться против социализма.
In the German Reichstag not long ago, in reply to a question why funds were needed for raising the salaries of the under-officers, the German Chancellor openly declared that trustworthy under-officers were necessary to contend against socialism. Caprivi only said aloud what every statesman knows and assiduously conceals from the people. The reason to which he gave expression is essentially the same as that which made the French kings and the popes engage Swiss and Scotch guards, and makes the Russian authorities of to-day so carefully distribute the recruits, so that the regiments from the frontiers are stationed in central districts, and the regiments from the center are stationed on the frontiers. The meaning of Caprivi's speech, put into plain language, is that funds are needed, not to resist foreign foes, but to BUY UNDER-OFFICERS to be ready to act against the enslaved toiling masses.
Каприви сказал во всеуслышание только то, что всякий знает, хотя это и старательно скрывается от народов; он сказал то, почему нанимались гвардии швейцарцев и шотландцев к французским королям и папам, почему в России старательно перетасовывают рекрут так, чтобы полки, стоящие в центрах, комплектовались рекрутами с окраин, а полки на окраинах — людьми из центра России. Смысл речи Каприви, переведенной на простой язык, тот, что деньги нужны не для противодействия внешним врагам, а для подкупа унтер-офицеров, с тем чтобы они были готовы действовать против подавленного рабочего народа.
Caprivi incautiously gave utterance to what everyone knows perfectly well, or at least feels vaguely if he does not recognize it, that is, that the existing order of life is as it is, not, as would be natural and right, because the people wish it to be so, but because it is so maintained by state violence, by the army with its BOUGHT UNDER-OFFICERS and generals.
Каприви нечаянно сказал то, что каждый очень хорошо знает, а если не знает, то чувствует, а именно то, что существующий строй жизни таков, какой он есть, не потому, что он естественно должен быть таким, что народ хочет, чтобы он был таков, но потому, что его таким поддерживает насилие правительств, войско со своими подкупленными унтер-офицерами и генералами.
If the laborer has no land, if he cannot use the natural right of every man to derive subsistence for himself and his family out of the land, that is not because the people wish it to be so, but because a certain set of men, the land-owners, have appropriated the right of giving or refusing admittance to the land to the laborers. And this abnormal order of things is maintained by the army. If the immense wealth produced by the labor of the working classes is not regarded as the property of all, but as the property of a few exceptional persons; if labor is taxed by authority and the taxes spent by a few on what they think fit; if strikes on the part of laborers are repressesd, while on the part of capitalists they are encouraged; if certain persons appropriate the right of choosing the form of the education, religious and secular, of children, and certain persons monopolize the right of making the laws all must obey, and so dispose of the lives and properties of other people--all this is not done because the people wish it and because it is what is natural and right, but because the government and ruling classes wish this to be so for their own benefit, and insist on its being so even by physical violence.
Если у рабочего человека нет земли, нет возможности пользоваться самым естественным правом каждого человека извлекать из земли для себя и своей семьи средства пропитания, то это не потому, что этого хочет народ, а потому, что некоторым людям, землевладельцам, предоставлено право допускать и не допускать к этому рабочих людей. И такой противоестественный порядок поддерживается войском. Если огромные богатства, накопленные рабочими, считаются принадлежащими не всем, а исключительным лицам; если власть собирать подати с труда и употреблять эти деньги, на что они это найдут нужным, предоставлена некоторым людям; если стачкам рабочих противодействуется, а стачки капиталистов поощряются; если некоторым людям предоставляется избирать способ религиозного и гражданского обучения и воспитания детей; если некоторым лицам предоставлено право составлять законы, которым все должны подчиняться, и распоряжаться имуществом и жизнью людей, — то всё это происходит не потому, что народ этого хочет и что так естественно должно быть, а потому, что этого для своих выгод хотят правительства и правящие классы и посредством физического насилия над телами людей устанавливают это.
Everyone, if he does not recognize this now, will know that it is so at the first attempt at insubordination or at a revolution of the existing order.
Каждый, если еще не знает того, то узнает при всякой попытке неподчинения или изменения такого порядка вещей.
Armies, then, are needed by governments and by the ruling classes above all to support the present order, which, far from being the result of the people's needs, is often in direct antagonism to them, and is only beneficial to the government and ruling classes.
И потому войска прежде всего нужны всякому правительству и правящим классам для того, чтобы поддержать тот порядок вещей, который не только не вытекает из потребности народа, но часто прямо противоположен ему и выгоден только правительству и правящим классам.