Stenterello's ideal — "to eat, drink and do nothing" — is a vulgar ideal; it is not only, as anyone would say at first glance, an animal ideal — it is far lower than the ideal of a normal animal; it is the ideal of a parasite. There is no doubt that needs, and precisely animal needs, give rise to the movement of that higher spirit of which the spiritualists speak so reverently: needs move progress.
Идеал Стентерелло «есть, пить и ничего не делать» — идеал пошлый, он не только, как сказал бы в первую минуту всякий — животный идеал, он гораздо ниже идеала нормального животного, это идеал паразита. Несомненно, что потребности, и именно животные потребности — рождают движение того высшего духа, о кото ром так благоговейно говорят спиритуалисты: потребности движут прогресс.
But the needs of a healthy animal organism by no means come down to hunger and thirst. An animal in the happy conditions pictured by Punch's imagination, receiving food and drink in abundance, would find a source of unhappiness in the third condition — doing nothing. A well-nourished organism strives to function widely and freely. If there is no necessity to work, the animal frolics, plays. The expenditure of energy accumulated in potential form becomes a direct necessity, a question of life; fatness and degradation await whoever has not solved this new task of life.
Но потребности здорового животного организма вовсе не сводятся к голоду и жажде. Животное, находящееся в счастливых условиях, рисующихся воображению Петрушки, получающее вдоволь пищи и питья-нашло бы источником несчастья третье условие — ничего не делать. Хорошо питаемый организм стремится широко и привольно функционировать. Если нет необходимости работать — животное резвится, играет. Растрата накопленной в потенциальной форме энергии становится прямой необходимостью, вопросом жизни, ожирение и деградация ждут того, кто не раз решил этой новой задачи жизни.
The organs of the body are elaborated as instruments for the continuation of life. If life is secured without labour, the organs must still exercise themselves; therefore play is always an imitation of the hunt, of struggle, of labour and so on. Play is pleasanter than labour because there is in it no element of compulsion; it is elaborated according to a plan corresponding to the need. Yet even light fatigue, and sometimes even danger to life, are experienced as a need by an organism armed by heredity for struggle and not struggling. Recall all the forms of modern sport, and the enormous role it plays in the life of the classes freed from labour, or of those given over as a sacrifice to excessively one-sided labour.
Органы тела выработаны, как инструменты для продолжения жизни. Если жизнь о без печена без труда — органы должны все же упражняться, поэтому игра всегда есть подражание охоте, борьбе, труду и т. д. Игра приятнее труда потому, что в ней нет элементов принуждения, она выработана по плану, соответствующему потребности. Однако и легкое утомление и иногда даже опасность жизни испытываются организмом, вооруженным наследственностью для борьбы, и не борющимся — как потребность. Припомните все формы современного спорта, и ту огромную роль, которую он играет в жизни освобожденных от труда классов, или тех, кто отдан в жертву через чур одностороннему труду.
Only a parasite, only an animal already degraded, which like an aphid is gradually deprived of its mobility and even of its organs, having turned into a "pure stomach", feels no need of activity. In the ideal of the harmonious man, activity enters as an element of the first necessity.
Только паразит, только деградировавшее уже животное, которое на подобие тли постепенно лишается своей подвижности и самых органов, превратившееся в «чистый желудок», не испытывает потребности в активности. В идеал гармонического человека активность входит как элемент первой необходимости.
If play is higher than labour in its organisation, in its correspondence to given needs (for instance gymnastics), then labour is higher than play in its result. Purposive labour is evidently directed towards the attainment of some good, in general towards improvement. The attainment of a goal determined beforehand as a good gives man (and the animal too) a feeling of deep satisfaction. This feeling is also a weapon in the struggle: the moments of the joy of creation, of the joy of struggle, gradually eclipse with their radiance a multitude of other joys which man has justly called "lower". Successful labour is a source of joy that is durable, healing, developing. The thirst for creation can be erased from the human soul only by degrading man even as an animal. Man is a being armed for struggle, valuing everything as a good for himself or an evil, as something easily and pleasantly assimilated (beauty) or the contrary (ugliness). In the joy before the positive, in his capacity to exult before the good and the beautiful — that is, in the last analysis, before what furthers the growth of that same life and what testifies to a high degree of that development — life has a marvellous weapon, a constant stimulus to struggle and creation. And in the capacity to struggle and create lies the pledge of ever new joys. How far the aesthetic feeling of rapture before beauty, strength and richness is developed in man is evident from the cry of the Roman mob: "Panem et circenses!"
Если игра выше труда по своей организованности, по своей со ответственности данным потребностям (прим. гимнастика), то труд выше ее по своему результату. Целесообразный труд направлен, очевидно, на достижение какого-либо блага, вообще на улучшение. Достижение цели, определяемой заранее, как благо, доставляет человеку (животному также) чувство глубокого удовлетворения. Это чувство тоже оружие в борьбе: моменты радости творчества, радости борьбы постепенно затмевают своим сиянием множество других радостей, которые человек справедливо назвал «низшими». Успешный труд — источник радости прочной, целебной, развивающей. Жажду творчества можно вычеркнуть из души человека, только деградировав его даже как животное. Человек, существо вооруженное для борьбы, оценивающее все как благо для себя или зло, как нечто легко и приятно усваиваемое (красота) или наоборот (безобразие). В радости перед положительным, в способности своей ликовать перед добром и красотою, т. е. в конечном счете, перед тем, что способствует росту той же жизни и тем, что свидетельствует о высокой степени этого раз вития, — жизнь имеет чудесное оружие, постоянный стимул к борьбе и творчеству. В способности же бороться и творить — залог новых и новых радостей. Насколько эстетическое чувство восторга перед красотой, силой, богатством — развито в человеке, явствует из клича Римской черни: «Рanem et circenses!»
But here the voice of the parasite is already audible: both must be given to him. The worker and the artist want to create both for themselves and for others.
Но здесь уже слышен голос паразита: то и другое должны ему дать. Работник и артист хотят то и другое создать для себя и других.
So life, animal life, the organs of our body, already sketch before us in the unclear voices of their demands the ideal: nourishment, exercise, creation, rejoicing. But there is no possibility of forgetting among the other needs the need of reproduction. "Love and hunger move the world," said Schiller.
Итак жизнь, животная жизнь, органы нашего тела уже рисуют перед нами неясными голосами своих требований — идеал: питание, упражнение, творчество, радованные. Но нет возможности забыть среди других потребностей — потребность размножения. «Любовь и голод движут миром», говорил Шиллер.
In the philosopher of mystical parasitism there has remained of love only a mystical voluptuousness, pure physiology in its crudest form, despite the addition of the little word mystical. It is the ideal of a kind of onanist. The need of reproduction is infinitely broader. Take an ordinary animal and look: it is the need for closeness with a being of the other sex, the need to please it, to conquer rivals before it, to show off in its eyes; then it is love for offspring, the maternal and in general the family feeling. It would be superfluous to give examples here. Whoever does not know them, let him read Darwin's Sexual Selection.
У философа мистического паразитизма от любви осталось одно мистическое сладострастие, чистая физиология в грубейшем виде, несмотря на прибавку словечка-мистическое. Это идеал какого-то онаниста. Потребность размножения бесконечно шире. Возьмите обыкновенное животное и посмотрите: это потребность в сближении с существом другого пола, потребность нравиться ему, победить перед ним соперников, красоваться в его глазах; затем это любовь к потомству, материнское и вообще семейное чувство. Было бы излишне приводить здесь примеры. Кому они неизвестны, пусть прочтет «Половой подбор» Дарвина.
How much physical and spiritual beauty does the sexual passion generate. It creates the greatest feeling of organised matter — love in all its ramifications: unsatisfied passion, married love, fatherly and motherly love, filial, brotherly, love for offspring, for kindred, for humanity. It is the first thing to outgrow the individual: passion is stronger than the instinct of life; maternal love, and later love for offspring and for the tribe, likewise conquer egoism. If voluptuousness suffices for the parasite, then the harmonious man needs all the branches of love. Simon, the mysterious rival of Christ, said of God: He is father and son, husband and wife, brother and sister, he is himself and friend.
Сколько красоты физической и духовной порождает половая страсть. Она создает величайшее чувство организованной материи — любовь во всех ее разветвлениях: не удовлетворению страсть, любовь супружескую, любовь отцовско-материнскую, сыновнюю, братскую, любовь к потомству, к роду, человечеству. Она впервые перерастает индивид: страсть сильнее инстинкта жизни, материнская любовь, а позднее любовь к потомству, к племени также побеждают эгоизм. Если паразиту достаточно сладострастия, то гармоничному человеку нужны все отрасли любви. Симон, таинственный соперник Христа, говорил о Боге: Он отец и сын, супруг и супруга, брат и сестра, он-сам и друг».
Love for offspring is especially important in the religious respect. It opens distant paths to another, marvellous, and of course wholly "animal" feeling — hope. If I was not happy, then perhaps my son will be, my grandson. If I did not conquer, then a conqueror will rise out of my seed. This loving identification of oneself with the kindred, this we that conquers death and time — was especially proper to the Jewish people. It lived in them with such force that the Jew at first passed by another possibility of consolation and hope — the idea of personal immortality, of another world, an idea flowing from badly interpreted facts, hallucinations and dreams.
Любовь к потомству особенно важна в религиозном отношении. Она открывает далекие пути другому, чудному и конечно совершенно «животному» чувству-надежде. Если я не был счастлив, то быть может сын Мой, ВНУК Мой. Если я не победил, то победитель восстанет из семени моего. Это любовное отождествление себя с родом, Это побеждающее смерть и время мы-было особенно присуще еврейскому народу. Оно жило в нем с такою силою, что еврей прошел было мимо другой возможности утешения и надежды-идеи личного бессмертия, иного мира, идеи, вытекающей из дурно истолкованных фактов, галлюцинаций и сновидений.
"We are saved by hope," says the Apostle Paul. (Rom. 8:24)[E54] Two peoples expressed this truth with enormous force — the Israelite and the Persian. Both pictured this hope as realised by distant descendants. To this day they dispute which of these two great peoples, so closely bound by love of ancestors and descendants, is the true creator of messianism, and with it of the philosophy of history. We shall have to recall the distinguishing features of the historico-religious conception of each. The Jews undoubtedly possessed a more solid feeling for the species. This is proved by the fact that there was no people more indifferent to the life beyond the grave. Amid all his sufferings the Jew looked forward and was consoled by the radiant destiny of his grandson. To die was not terrible to him. "He died, sated with life" (cf. Gen. 25:8; 35:29)[E55] — the constant end of ideal Jews. The Bible is the best illustration of the new ideas of the esteemed Professor Mechnikov. But to die childless was terrible to the Jew. A more terrible punishment he did not know. The Persian was evidently far more individualised, religiously egoistic. He did not pass by the convenient possibility of transferring the solution of the painful questions of life — into another life.
«Мы спасены в надежде» говорит апостол Павел. Два народа с огромной силой высказали эту истину — израильский и персидский. Тот и другой рисовали эту надежду, как осуществляемую далекими потомками. До сих пор спорят, кто из этих двух великих народов, столь тесно связавших любовью предков и потомков, является истинным создателем мессианизма, а с ним и философии истории. Нам придется напомнит черты различия историко-религиозной концепции тех и других. Евреи бесспорно обладали более прочным чувством вида. Это доказывается тем фактом, что не было народа более равнодушного к загробной жизни. Среди всех страданий еврей смотрел вперед и утешался лучезарной судьбой внука. Умереть не было ему страшно. «Умер пресыщенный жизнью» — постоянный конец идеальных евреев. Библия лучшая иллюстрация к новым идеям уважаемого профессора Мечникова. Но умереть бездетным было страшно еврею. Более страшного наказания он не знал. Перс был очевидно гораздо более индивидуализирован, религиозно эгоистичен. Он не прошел мимо удобной возможности перенести решение мучительных вопросов жизни — в жизнь иную.
But the very proclamation of the illusion of existence beyond the grave as an "indubitable fact" takes on a different character among metaphysical peoples and among practical peoples.
Но само провозглашение иллюзии загробного существования «фактом несомненным» принимает у народов метафизических и народов практических различный характер.
Discouraged by the overwhelming nature of the conquered land, the Indian withdrew into himself. Another world, another life he proclaimed the only real one, and living, genuine life a mirage. The Persian counted reality the centre of the world. The conquest of nature, the transformation of blessed Iran into a flowering garden of joy, did not seem to him unattainable. He loved labour. He valued his brother — man, and his descendant, as a labour-force, as co-workers in his building — and therefore he used the life beyond the grave only as an instrument of morality and discipline: he who laboured, loved and was truthful will be happy after death; the liar, the idler and the man of violence will be punished. In beautiful images the author of the twenty-second Yashta depicts his ideal and with it his faith in retribution beyond the grave: "At the end of the third night (after death), when it begins to grow light, the soul of the believer seems to see his own conscience coming to meet him in the form of a luminous maiden, in white raiment, strong, slender, noble, with a proud bearing and as beautiful as one can possibly imagine.
Обескураженный подавляющей природой завоеванного края индус — ушел в себя. Иной мир, иную жизнь он провозгласил единственно настоящей, а живую подлинную жизнь-миражем. Перс — действительность счел цент ром мира. Покорение природы, превращение благословенного Ирана в цветущий сад радости, не казалось ему недоступным. Он любил труд. Он ценил брата-человека и потомка своего, как рабочую силу, как сотрудников в своем строительстве, — поэтому загробную жизнь он использовал только, как орудие морали и дисциплины: трудившийся, любивший, правдивый будет счастлив после смерти; лжец, лентяй и насильник будут наказаны. В прекрасных образах рисует свой идеал и вместе свою веру в загробное воздаяние автор ХХII Яшты: «В конце третьей ночи (после смерти), когда начинает рассветать, душе верующего кажется, будто его собственная совесть идет навстречу ему в виде девы светлой, в белом одеянии, сильной, стройной, благородной, с горделивой осанкой и такой прекрасной, как только можно пред ставить себе.
And when the soul of the believer turns to her with the question: 'Who art thou, maiden, most beautiful of all that I have ever seen?' she will answer him: 'O thou youth who thoughtest only good things, who spokest and didst only good and pious things, I am thine own conscience. All loved thee for thy greatness, goodness, tenderness, victorious strength and freedom from sorrow; as such I appear to thee. When thou sawest a man mocking (holiness) and practising idolatry, or pushing away the poor man and shutting the door on him, then thou didst sit singing psalms and glorifying the son of the Lord, and gladdening with alms the neighbour and the stranger. They loved me — thou madest me lovelier; I was beautiful — thou madest me more beautiful still by thy good thoughts, good words and good deeds. And from henceforth men worship me.'"
И когда душа верующего обратится к ней с вопросом: «Кто ты, дева, самая прекрасная из всех, какую я когда-либо видел?» то она ответит ему: «О, ты, юноша, мысливший только о добром, говоривший и делавший только доброе и благочестивое, я — твоя собственная совесть. Все любили тебя за твое величие, доброту, нежность, победоносную силу и свободу от печали, такою же являюсь тебе. Когда ты видел человека насмехающегося (над святынею) и занимающегося идолопоклонством или отталкивающего бедного и запирающего дверь от него, тогда ты садился, воспевая псалмы и прославляя сына Господа и милостыней радуя ближнего и дальнего. Меня любили, ты сделал меня еще милее, я была пре красна, ты сделал меня еще прекраснее своими добрыми мыслями, добрыми словами и добрыми делами твоими. И отныне люди поклоняются мне».
But the peculiarity of the Persian was the harmonious fusion of the religion of progress and the religion of immortality. Labouring and warlike progress must end in complete victory. So unshakeably did the Persian believe in the flowering season of his civilisation. Then both heaven and earth and all the laws of the world will be changed to the root. Death will be destroyed. All the dead will rise again. They will rise not in spirit but really, in the body, which will have become eternal. The Persian did not look upon matter, upon flesh, as something base. If he thirsted for a new life, it was for a real one, not a phantom one, and he created the beautiful idea of resurrection from the dead in the flesh. The Jews and the Christians undoubtedly borrowed this idea from the Persians. Universal immortality became the reward for labour. Take self-sacrificing part in the common building, and you will rise in the flesh to make use of the fruits of your hands. You build for yourself. And note — not in the heavens, but on earth.
Но особенностью перса было гармоническое слияние религии прогресса и религии бессмертия. Трудовой и боевой прогресс должен закончиться полной победой. Так непоколебимо верил перс в цветущую пору своей цивилизации. Тогда и небо, и земля, и все законы мира будут в корне изменены. Смерть будет уничтожена. Все умершие воскреснут. Воскреснут не духом, а реально телом, ставшим вечным. Перс не смотрел на материю, на Плоть, как на нечто низкое. Если он жаждал новой жизни, то реальной, а не призрачной, и он создал красивую идею воскресения из мертвых плотью. Евреи и христиане бесспорно позаимствовали эту идею у персов. Общее бессмертие становилось наградою за труд. Участвуй самоотверженно в общем строительстве, и ты плотью воскреснешь для пользования плодами рук твоих. Ты строишь для себя. И заметьте — не на небесах, а на земле.
Everything that furthered the building: unions, methods of labour, tools, useful animals, land, sun, rain and so on, as also all the virtues of cooperation — discipline, industriousness, truthfulness, justice, knowledge and so on — was naturally declared good; everything in the order of nature and morality that hindered labour and building was declared evil. The whole world was taken as a struggle between good and evil. Both were fixed by the Persians in hosts of spirits surrounding the luminous Ahura Mazda and the black Ahriman. Divine help was assured to the labouring man. But feeling deeply man's leading role in this struggle, the Persians made the true commander of the good, of the beneficent forces of earth and heaven, in the days of the decisive battle — man — the Saviour, the personification of the forces and capacities of generations to come.
Все, что способствовало строительству: союзы, приемы труда, орудия, полезные животные, земля, солнце, дождь и пр., а также все добродетели сотрудничества: дисциплина, трудолюбие, правдивость, справедливость, знание, и пр. объявляли естественно добром, все в порядке природы и нравственности, мешавшее труду и строительству — объявлялось злом. Весь мир принимался за борьбу между добром и злом. То и другое персами фиксировалось в сонмах духов, окружавших светлого Атру-Мазду и черного Атру-Майнью. Божественная помощь была обеспечена за трудящимся человеком. Но глубоко чувствуя главенствующую роль человека в этой борьбе, персы сделали истинным полководцем добра, благих сил земли и неба в дни решительного сражения — человека — Спасителя персонификацию сил и способностей грядущих поколений.
Following the victory, all rise again — all are forgiven. Evil is utterly annihilated, drowned, disappears in the ocean of light. Not only men are forgiven but the evil spirits too. They are not killed — that would be half a victory; beneath the feet of those blessed in paradise no prison of hell shudders with groans and convulsions — the evil spirits are turned to good. Only Ahriman dies. For he is the absolute minus, absolute nothing, death; he lived a phantom life so long as he could destroy, but now being, life, triumphs everywhere, and there is no corner left for darkness. Nirvana itself, so dear to the Indian, is declared phantom and definitively expelled from the universe. Maya itself — living, rosy, smiling, sweet — triumphs everywhere.
Вслед за победой — все воскрешают, — все прощены. Зло совершенно уничтожается, утопает, исчезает в океане света. Прощаются не только люди, но и злые духи. Они не убиваются, это было бы пол-победы, под ногами блаженствующих в раю не содрогается стонами и судорогами темница ада, — злые духи обращаются на благо. Только Атра-Майнью умирает. Ведь он есть абсолютный минус, абсолютное ничто, смерть, он жил призрачной жизнью, пока мог разрушать, но теперь всюду торжествует бытие, жизнь, нет ни уголка для тьмы. Именно Нирвана, дорогая индусу, объявляется призрачною и окончательно изгоняется из вселенной. Именно Майя, живая, розовая, улыбающаяся, сладкая-торжествует по всюду. л.
The doctrine of reward and punishment beyond the grave, developed in detail by the Persians, was evidently necessary, or at least useful, for broad social cooperation. It maintains discipline by acting on the imagination of the most vicious members of society. In our modern view this doctrine, which forms an important side of the Christian religion too, is one of the very lowest sides of religious world-feeling in general. In it we see not the flight of fantasy of a suffering man thirsting for happiness, but a calculating construction meant to paralyse vices by physical fear and the promise of reward — and incidentally to paralyse individual freedom too. The destruction of the representation of hell and paradise marks a great step forward in the development of man's inner freedom. The strengthened feelings of rejoicing before the good created wholly or partly by man's efforts, and of grief over the evil done to life and development — these prove sufficient forces; a man is deeply insulted to hear that he is to be rewarded for the first and punished with unheard-of, barbarous cruelty for the second. God the judge, God the policeman, God the executioner becomes unnecessary and at the same time repulsive.
Учение о награде и наказании за гробом, подробно развитое персами, было очевидно необходимо, или по край ней мере полезно для широкого социального сотрудничества. Оно поддерживает дисциплину, действуя на воображение наиболее порочных членов общества. На наш современный взгляд это учение, составляющее важную сторону и христианской религии, одна из самых низших сторон религиозного миро-чувствования вообще. В нем мы видим не полет фантазии страдающего, но жаждущего счастья человека, а расчётливое построение, долженствующее физическим страхом и обещанием награды парализовать пороки, а кстати и индивидуальную свободу. Уничтожение представления об аде и рае знаменует большой шаг вперед в развитии внутренней свободы человека. О крепыши чувства раздевания перед благом, созданным всецело или отчасти усилиями человека, скорби по поводу причиненного жизни и развитию зла — оказываются силами довлеющими; человек глубоко оскорбляется, слыша, что его хотят наградить за первое и с неслыханной, варварской жестокостью карать за второе. Бог судья, бог полицейский, бог палач становится ненужным и вместе с тем отвратительным.
Persian thought itself conquered this construction by its own higher idea of the resurrection of living flesh into eternal life and of the forgiveness of sinners.
Персидская мысль сама победила это построение своею более высокой идеей о воскресении живой плоти в жизнь вечную и о прощении грешников.
Mazdeism in this case is positively and indisputably higher than Christianity. It still supposes a purgatory, as a kind of bath of almost voluntary suffering to wash the filth of vice from the face of the sinner, so that he may walk without shame beside his luminous brothers the righteous; but the idea of an eternal torture-chamber Mazdeism resolutely casts aside. The loving lips of Jesus, if we believe the Gospels, uttered mercilessly cruel, bestial words about "the fire that is not quenched, the worm that dieth not" (Mark 9:48)[E56], about "gnashing of teeth" (e.g. Matt. 8:12)[E57] for eternal ages. And all this will be done by the will of the Father, whom we are to imitate[E58]. Imitating him as far as we can, we weak mortals could only roast heretics alive and boil soup from witches. The loving father was logically transformed in the Calvinists into a capricious and inexorable tormentor. Ormuzd torments no one. He leads all to the good, to happiness, to the light. If there is suffering on the way — it is because the power of evil outside oneself and in oneself must be overcome. Suffering is the purification of the world. Ormuzd himself suffers for his children and himself struggles — but he is truly good.
Маздеизм в этом случае положительно и бесспорно выше христианства. Он еще предполагает чистилище, как своего рода баню почти добровольного страдания для омовения грязи порока с лица грешника, чтобы можно ему было не стыдясь идти рядом со светлыми братьями-праведниками, но идею вечного застенка маздеизм решительно отметает. Любвеобильные уста Иисуса, если верить Евангелиям, произнесли беспощадно — жестокие, зверские слова об «огне, который не угасает, о черве, который не умирает», о «скрежете зубовном» на вечные времена. И все это будет сделано по воле Отца, которому мы должны подражать. Посильно подражая ему, мы, слабые смертные, могли только жарить живьем еретиков и варить суп из ведьм. Любвеобильный отец логически превратился у кальвинистов в капризного и неумолимого мучителя. Ормузд никого не мучит. Он ведет всех ко благу, к счастью, к свету. Если на пути есть страдание-то потому, что надо побороть силу зла вне себя и в себе. Страдание — очищение мира. Сам Ормузд страдает за своих детей и сам борется — но он воистину благ.
But the idea of personal resurrection too does not fit within the framework of the modern scientific world-view. For modern consciousness, the promises of religion that clearly contradict science, or are infinitely different from its language and its assertions, prove too fragile and light-weight. No educated man, strictly speaking, believes in personal resurrection, even if he tries to assure himself and others that he does. If he builds the edifice of his religion on this sand[E59], then in moments of sincere reflection, seeing how the edifice sways and creaks under the pressure of the cold waters of thought, he will live through torments worse than death — the torments of parting with a phantom of eternal life, and not with a brief life. Let us not wish those torments of poisonous doubt even on the bitterest enemies of truth.
Но и идея личного воскресения не умещается в рамках современного научного миросозерцания. Для современного же сознания обеты религии, явно противоречащие науке или бесконечно отличные от ее языка, ее утверждений, оказываются слишком хрупкими и легковесными. Ни один образованный человек, строго говоря, не верит в личное воскресение, если даже и старается уверить себя и других, будто верит. Если он построит здание своей религии на этом песке, то в минуты искреннего раздумья, видя, как шатается и скрипит это здание под напором холодных вод размышления, он переживет муки, худ шия смерти, муки расставания с фантомом вечной жизни, а не с жизнью краткой. Не пожелаем этих мук ядовитого сомнения даже злейшим врагам истины.
But if faith in personal resurrection is already impossible for the sceptical soul of modern man, then on the other hand it is also not necessary. The genius of Mazdeism reckoned with the organism's thirst to prolong indefinitely its own existence and to foretaste the coming sweet fruits of its labours, ripening at some time, awaiting him personally as pleasures. But the Jews, right up to their acquaintance with Persian religiosity, dreamed only of happiness for their descendants. Tribal egoism is now melting away; the international idea of the brotherhood of all men has been proclaimed by Christianity, by science, and by the grown feeling of sympathy. The coming humanity will replace the coming Jewry. The chief thing is the gradual growth of the feeling of the connection of the whole species. This feeling goes parallel with the feeling of collective building. An English proverb says: "have a child, or write a book, or plant a tree." That is the new immortality.
Но если вера в личное воскресение невозможна уже для скептической души современной — то она с другой стороны и не необходима. Гений маздеизма считался с жаждой организма продлить неопределенно собственное существование и предвкушать грядущие, когда-то со зреющие сладкие плоды трудов своих, как наслаждения ожидания лично его. Но иудеи вплоть до знакомства с персидской религиозностью мечтали только о счастье для своего потомства. Племенной эгоизм тает теперь, интернациональная идея братства всех людей провозглашена, и христианством, и наукой, и выросшим чувством симпатии. Грядущее человечество заменит собой грядущее иудейство. Самое главное — это постепенный рост чувства связи всего вида. Чувство это идет параллельно с чувством коллективного строительства. Английская пословица говорит: «имей ребенка, или напиши книгу, или посади дерево». Вот но вое бессмертие.
In all strong communities (among the Greeks, especially among the Romans) the personality went deeply into national building, sacrificed itself for the whole, for the future, for the City, the Empire, without effort and joyfully; our future was experienced as one's own, because the "I" was acknowledged a part of the whole. Plato, a child of decadence, despite his doctrine of the immortality of the soul, said that a noble man must leave a trace of himself either in the memory of friends or in a book. The thirst for personal immortality, the overvaluation of one's own I, grows with the decline in strength of this or that community dear to man. Individualism is the offspring of social decadence. In its great epochs, art developed organically. Artists knew how to subordinate their individuality to the common aim and elaborated a great style. The epoch of the Renaissance is considered deeply individualistic.
Во всех сильных общинах, (у эллинов, особенно у римлян) личность глубоко уходила в национальное строительство, без усилий, радостно жертвовала со бою для целого, будущего, Города, Империи; наше будущее испытывалось как свое собственное, потому что «я» признавалось частью целого. Платон, дитя декаданса, несмотря на свое учение о бессмертии души, говорил, что благородный человек должен оставить след по себе или в памяти друзей или в книге. Жажда личного бессмертия, переоценка собственного я растет с падением силы той или иной дорогой человеку коллективности. Индивидуализм — порождение социального декаданса. В великие эпохи искусства оно развивалось органически. Художники умели подчинить свою индивидуальность общей цели и вырабатывали великий стиль. Эпоха Ренессанса считается глубоко индивидуалистической.
Its best fruit was art: and here we see two signs of the capacity to detach oneself, not to seek originality at any cost (the vice of our art), but in collective work to be able to take one's own note harmonising with the whole choir — two signs: the existence of successively developing schools, and great architecture. The artists of the Renaissance consciously begin where the preceding generation ended; helping one another, they seriously and at times deeply self-sacrificingly concern themselves with the development of the object, of art. Beginning with Petrarch, the thirst for immortality decisively acquires the character of a thirst for glory, for good memory among posterity.
ее лучшим плодом было искусство: и тут мы видим два признака умения от репиться от себя, не искать оригинальности во что бы то ни стало (порок нашего искусства), а в коллективной работе уметь взять свою гармонирующую со всем хором ноту, эти два признака-существование последовательно развивающихся школ и великой архитектуры. Художники Ренессанса сознательно начинают там, где кончило предыдущее поколение; помогая друг другу, они серьезно и подчас глубоко самоотверженно заботятся о развитии объекта, искусства. Начиная с Петрарки, жажда бессмертия решительно приобретает характер жажды славы, доброй памяти в потомстве. ч.
At the present time only science really progresses; art is living through a time of discord and decline. And in science we see the same succession, the same building; and among scholars there is the greatest number of men selflessly believing in progress, living the life of their object, of science.
В настоящее время только наука действительно прогрессирует, искусство переживает время разброда и упадка. И в науке мы видим ту же последовательность, строительство, и в среде ученых наибольшее число людей беззаветно верующих в прогресс, живущих жизнью своего объекта, науки.
Love of the far-off and love of phantoms — that is what Nietzsche proclaimed. By phantoms he understood not chimeras in general but those super-individual beings which in the eyes of the egoist, the individualist, are phantoms, and in the eyes of the true man are essence. To live for science, art, technical progress and so on means to find one's immortality in building. Where thy treasure is, there will thy soul be also. (cf. Matt. 6:19–21)[E60] Leave then the true treasure on earth: your soul will remain on earth with it. Building the wondrous palace of culture, I commune intimately with past and future generations. Cooperating with them, I remain with them so long as their work continues. And already in this life I feel this my immortality. Think about science, its future, the theoretical and practical prospects it opens, and eternity will illuminate your soul for a moment; you will be fused really for one minute with the cognising reason and the creative building of divine humanity. That is why, with the growth of collectivism and of the collectively creative principle, the cult of the future will be cleansed of the egoistic admixture, of the fable of personal resurrection. The new religion of humanity must be free of fantastic postulates; the real prospects of science and of creation, if one enters into them, are more luxurious than any fantasy. Let us be fused with the species, let us struggle for its perfection and its immortality. It — that is thou!
Любовь к дальнему и любовь к призракам — вот что провозглашал Ницше. Под призраками он разумел не химеры вообще, а те сверхиндивидуальные существа, которые в глазах эгоиста, индивидуалиста-призраки, а в глазах истинного человека — сущность. Жить для науки, искусства, технического прогресса и т. д. значит найти свое бессмертие в строительстве. Где сокровище твое, там и душа твоя. Оставляйте же истинное сокровище на земле: с ним пребудет на ней и ваша душа. Строя дивный дворец культуры, я интимно обыщусь с прошлым и будущим поколением. Сотрудничая с ними, я остаюсь с ними, пока труд их продолжается. И я уже в этой жизни чувствую это свое бессмертие. Задумайтесь о науке, ее будущем, теоретических и практических перспективах, которые она открывает, и вечность осветит на мгновение вашу душу, вы сольетесь реально на одну ми нуту с познающим разумом и созидающим творчеством божественного человечества. Вот почему с рос том коллективизма и коллективно-творческого начала культ грядущего очистится от эгоистической примеси, от басни о личном воскресении. Новая религия человечества должна быть свободна от фантастических постулатов; реальные перспективы науки и творчества, если вникнуть в них, роскошнее всякой фантазии. Сольемся с видом, будем бороться за его совершенство и его бессмертие. Он — это ты!
As useful as the idea of hell and paradise and of personal resurrection was for still weak humanity, so was the idea of the help of the gods. The clear and practical mind of the Persian was equally far from cosmism, which absorbs man and subordinates him to nature, and from a harsh spiritualism that tears the universe into spirit and matter. The Mazdean Persian loves nature, reveres it, finds in it his brothers, patrons and allies — but in it too he finds evil, hostile forces. Likewise in the sphere of spirit he acknowledges as something primordial both the virtues and the vices. Of course fetishism, which exalted this or that phenomenon of nature to the rank of deity, distorted experience and the procedures of labour, abundantly mixing myths and magical practices into them. All that has definitively outlived its time. But apart from this natural distortion, faith in mighty luminous and beautiful allies, with the mysterious, loving and holy Ormuzd at their head — strengthened the confidence of warlike and agricultural Iran in its own forces in the struggle with the elements and the nomads of the country.
Так же полезна, как идея ада и рая и личного воскресения, была для слабого еще человечества и идея по мощи богов. Ясный и практический ум перса был одинаково далек и от космизма, поглощающего человека, подчиняющего его природе и от жесткого спиритуализма, разрывающего вселенную на дух и материю. Перс маздеист любит природу, чтит ее, находит в ней своих братьев, покровителей и союзников, но в ней же находит он и зло, силы враждебные. Также и в области духа он признает за нечто изначальное как добродетели, так и пороки. Конечно, фетишизм, возвеличивавший то или другое явление природы до степени божества, искажал опыт и приемы труда, обильно примешивая к ним мифы и магические приемы. Все это окончательно отжило свое время. Но помимо этого естественного извращения вера в могучих светлых и прекрасных союзников с таинственным любящим и святым Ормуздом во главе — укрепляла доверие к своим силам воинствующего и земледельческого Ирана в борьбе со стихиями и кочевниками страны.
Mazdeism was the religion of labour in embryonic form; this religion could not fail to be born in the membrane of mysticism. Later man will become convinced that if among the phenomena of nature there are some useful to man and some harmful, some beautiful and some ugly, then there are neither good nor evil ones, for they harm and help without any feeling and calculation. Therefore one cannot revere them, thank them and so on. Fetishism was evaporated out of the human world-view by science. But while the help of the gods was needed, such an expulsion of spirituality from earth, sun, stars, wind, sea, seemed hard and sad. Only when man's own strength began to inspire him with confidence, only in the advanced strata of present-day humanity, did the gods definitively cease to be needed and receive a clean discharge.
Маздеизм был религией труда в зачаточной форме, религия эта не могла не родиться в пленке мистицизма. Позднее человек убедится, что если среди явлений природы есть и полезные человеку и вредные, и прекрасные, и уродливые, то нет ни добрых ни злых, ибо они вредят и помогают без всякого чувства и расчета. По этому нельзя благоговеть перед ними, благодарить их и т. п. Фетишизм выпаривался наукой из человеческого миросозерцания. Но пока помощь богов была нужна, такое изгнание духовности из земли, солнца, звезд, ветра, моря, казалось тяжелым и печальным. Только, когда собственная сила человека стала внушать ему доверие, только в передовых слоях человечества настоящего времени боги окончательно перестали быть нужными и получают чистую отставку.
Christianity is undoubtedly lower than Mazdeism in the cultural respect. Not for nothing did the emperor Khosrow pour contempt on the Christians. For him these were haters of labour and lovers of idleness, people wallowing in filth, exhausting the flesh by abstinence from the satisfaction of natural needs, turning their life into a petty war with the petty demons that tempted them. To deny that in pure Christianity there is a condemnation of labour, of well-being, of earthly progress — only hypocritical saviours of religion can do that.
Христианство несомненно ниже маздеизма в культур ном отношении. Недаром император Хазрой обдавал презрением христиан. Для него это были ненавистники труда и любители праздности, люди, пребывавшие в грязи, изнурявшие плоть воздержанием от удовлетворения естественных потребностей, превращавшие жизнь свою в мелкую войну с искушающими их мелкими бесами. Отрицать в чистом христианстве осуждение труда, благосостояния, земного прогресса — могут только лице мерные спасатели религии.
All these typical Marthas, spiritual and secular[E61], exhaust themselves to reconcile Christian world-denial with their philistinism. They deprive labour of religious character, constantly raising their eyes on high and observing that of course the heavenly treasure is higher than the earthly one[E62]; and they cripple Christian consistency for the sake of the practical tasks of life. What is labour, wealth, cares, accumulation, economic activity, if it is not illuminated by the higher idea of movement towards the perfection of the species, towards widened creation, towards freedom, towards a flowering, beautiful, upright life? What are all the labours of man on earth, if they are not understood as building, as the re-creation of the world on the principles of reason for the infinitely widening enjoyment of the beautiful, strong, confident, bold, rational being that man is becoming? Outside these prospects, outside a religious-philosophical understanding of economy — they are only service to Mammon[E63], only vanity of vanities. (Eccl. 1:2; 12:8)[E64] But the angel-like Marthas are afraid to acknowledge labour and wealth as solely saving, because then labour would say: if I alone save, and the goal is in wealth — that is, in the possibility of widely satisfying needs and growing mightily, resting on goods already acquired by labour — then I am master, and wealth belongs to labour, and labour must take it for itself, this its only earthly reward.[E65] "No, no," write the pastors, the professors and the other Marthas: "above all are virtue, modesty, patience, moderation, obedience; for these you will find an incorruptible crown. (cf. 1 Cor. 9:25)[E66] And labour — that is neither here nor there, a temporary occupation in the brief moment of earthly life. One must labour not in order to become rich, to enjoy and to grow, but in order that heaven may be pleased with you. There the spirits will pay. Wealth — it is even harmful. Oh! let us pity the poor millionaires… however will they get into the kingdom of heaven?[E67]" Pitiful Marthas, busied about many things, but timidly glancing sometimes at Christ, now and then running up to him with a kindly word or a complaint against lazy Mary.[E61]
Все эти типичные Марфы, духовные и светские, выбиваются из сил, чтобы примирить христианское миро-отрицание со своим мещанством. Труд они лишают религиозного характера, постоянно возводя очи горе и замечая, что конечно небесное сокровище выше земного, а христианскую последовательность они калечат ради практических задач жизни. Что такое труд, богатство, заботы, накопление, хозяйство, если оно не освещено высшей идеей движения к совершенству вида, к расширенному творчеству, к свободе, к цветущей, прекрасной, выпрямлен ной жизни. Что такое все труды человека на земле, если они не поняты, как строительство, как пересоздание мира на началах разума для бесконечно ширящегося наслаждения красивого, сильного, уверенного, смелого, разумного существа, каким становится человек? Вне этих перспектив, вне религиозно-философского понимания хозяйства — они только служение Мамоне, только суета — сует. Но ангела-подобные Марфы боятся признать едино спасающими труд и богатство, потому что тогда труд сказал бы: если я один спасаю, и цель в богатстве, т. е. в возможности широко удовлетворять потребности и мощно расти, опираясь на приобретенные уже трудом блага, — то значит я господин, и богатство принадлежит труду, и труд должен взять его себе, эту свою единственную земную награду. «Нет, нет» пишут пасторы, профессоры и прочие Марфы: «выше всего добродетели, скромности, терпения, умеренности, послушания, за это обрыщете венец нетленный. А труд это так себе, это временное занятие в краткий миг земной жизни. Трудиться надо не для того, чтобы стать богатым, наслаждаться и расти, а для того, чтобы на небе были тобою довольны. Там заплатят духи. Богатство — оно даже вредно. Ох! по жалеем бедных миллионеров… как-то попадут они в царство небесное?» Жалкие Марфы, пекущиеся о многом, но трусливо взглядывающие иногда на Христа, нет — нет подбегающие к нему с любезным словом или жалобой на ленивую Марию.
But the labouring man contemptuously thrusts aside the half-hearted botching of Martha and passes by the ecstasies of the exalted Mary[E61]: he builds solidly, broadly. In the labour of building he finds his enjoyment. From the sorrow of life he flees to work, and laying stone upon stone for the royal palace of the divine grandson, his own dear, beloved scion, he says, admiring what is already done and ecstatically completing in fantasy what remains to be done: "If not I, then thou." How much that is sorrowful, dirty, infirm will pass into history when you enter life, radiant new man. But remember that your beauty grew upon my suffering. So do not rest, do not settle upon your laurels, go forward, dream of the most beautiful. There is no limit to our desires. Grow, life; let there be God in the world; let us raise the infinity of the rationally sovereign spirit before the infinite diversity of nature; let there rise upon the beautiful, unimaginable pedestal[E68] of the universe and of the past the shining figure of the man-god, whose beauty only faintly glimmers in my imagination, sweetly stirring my soul — the soul of a half-animal, the soul of your ancestor, poor, infirm, but strong in his faith, equal to you, mighty, harmonious one, equal to you in his longing for the ideal and in his self-sacrificing cry: "Ever forward!"
Но трудовой человек презрительно отталкивает половинчатое кропание Марфы и проходит мимо экстазов экзальтированной Марии: он строит прочно, широко. В труде строительства находит свое наслаждение. От скорби жизни бежит к работе и, кладя камень на камень для царского дворца божественному внуку, своему родному, любимому отпрыску, он говорит, любуясь уже сделанным, восторженно довершая в фантазии то, что оста лось сделать; «Если не я, то ты». Как много скорбного, грязного, немощного отойдет в историю, когда ты вступишь в жизнь, сияющий новый человек. Но помни, что красота твоя выросла на моем страдании. Не успокойся же, не почий на лаврах, иди вперед, мечтай о прекрасней пим. Нет предела нашим желаниям. Расти жизнь, да будет Бог в мире; воздвигнем бесконечность разумно. властного духа перед бесконечным разнообразием при роды; да восстанет на прекрасном, необратимом пьедестале универсума и прошлого сияющая фигура человека бога, краса которого лишь слабо мерцает в моем воображении, сладко волнуя мою душу полу-животного, душу твоего предка, бедного, немощного, но сильного в своей вере равного тебе, могучий, гармоничный, равного тебе в своей тоске по идеалу и в самоотверженном кличе: «вечно вперед!» …
No religion came so close to the nascent religion of labour as Mazdeism. Zoroaster is one of the greatest prophets of humanity. But the most precious thing in his doctrine was by no means inherited by the impostor Zarathustra;[E69] he will not replace with his beautiful and tragic coquetry the stately image of the Persian who looked far ahead, who was the first to see a new earth, a new heaven, and man as king between them[E70].
Ни одна религия не подошла так близко к нарождающейся религии труда, как маздеизм. Зороастр один из величайших пророков человечества. Но самое ценное в его учении отнюдь не унаследовал самозванец Заратустра, он не заменит своим красивым и трагическим кокетством величавый образ перса, смотревшего далеко вперед, первым увидевшего новую землю, новое небо и царя человека меж ними.
To find again that same thread, lost with the fall of Persian culture, one must pass by both marble Hellas and iron Rome and the dark Middle Ages and the restless Renaissance, and only in the New Atlantis of Bacon of Verulam, one of the founders of empirical science, shall we find a reflection of faith in labour and progress. Then — Condorcet, the great Saint-Simon, Marx.[E71] Growing faith in labour, in proportion as technique grows. A new posing of the question of wealth and justice. The first chord of the finale of the painful overture humanity has lived through.
Чтобы вновь найти ту же нить, затерявшуюся с падением персидской культуры — нужно миновать и мраморную Элладу и железный Рим и темное средневековье и беспокойный Ренессанс и только в «Атлантиде» Бекона Веруламского, одного из основателей эмпирической науки, найдем мы отсвет веры в труд и прогресс. Дальше — Кондорсэ, великий Сен-Симон, Маркс. Растущая вера в труд, по мере роста техники. Новая постановка вопроса о богатстве и справедливости. Первый аккорд финала мучительной увертюры, пережитой человечеством.
The path of progress is broken and undulating. But shall we really, once again at the threshold of the promised land, which our Moseses already see from the mountain, have to turn back into the desert for a new age-long wandering?[E72] Let us be watchful, let us be bold, let us be active. We were born to live in a critical time. In this is our curse, in this is our happiness.
Прерывист и волнист путь прогресса. Но неужели еще раз у порога обетованной страны, которую уже видят с горы наши Моисеи, нам придется повернуть в пустыню на новое вековое странствование?. Будем зорки, будем смелы, будем деятельны. Мы родились для жизни в критическое время. В этом проклятие наше, в этом счастье наше.