In the most ancient period the Greeks, who loved life so much, related to death with a natural fear which did not, however, in the least paralyse their military courage. Homer has preserved numerous testimonies of the primitive hell of the Greeks. It greatly resembles the Sheol of the Hebrews — a disconsolate, tedious place where there is no life, but only a vague, nightmarish vegetative existence of souls. Achilles asserts that it is better to be a shepherd under the sun than a king in Hades.[E177] The souls themselves are something very pitiful: they are crowds of ghouls, to whom a little food must be given so that they do not harm men. With such pitiful colours Homer describes them:
В древнейший период греки, столь любившие жизнь, относились к смерти с естественным страхом, не парализовавшим впрочем отнюдь их военное мужество. Гомер сохранил многочисленные свидетельства о первобытном аде эллинов. Он очень похож на Шeол евреев, безотрадное скучное место, где нет жизни, а есть какое-то смутное, кошмарное прозябание душ. Ахилл утверждает, что лучше быть пастухом под солнцем, чем царем в Аиде. Самые души нечто очень жалкое, это толпы упырей, которым нужно давать немного пищи, чтобы они не повредили людям. Гомер такими жалкими красками описывает их:
Hermes the while, the Cyllenian god, the souls of the slain Summoned forth from the senseless bodies; and holding in his hands his Golden wand — which at his will brings upon the wakeful Sleep, and opens the eyes that sleep has closed: With it he waved, and gathering together the shades flew after Hermes With a squeak, like bats in the depths of a deep cave, Clinging in a chain to the walls — if one, breaking loose, Falls to the ground from the cliff, they squeak, fluttering in disorder,
Ермий тем временем, бог килленейский, мужей умерщвлённых Души из трупов бесчувственных вызвал; имея в руках свой Жезл золотой — по желанью его наводящий на бодрых Сон, отверзающий сном затворенные очи у сонных: Им он взмахнул и, столпись, полетели за Ермием тени С писком, как мыши летучие, в недра глубокой пещеры, Цепью к стенам прикрепленные — если одна, оборвавшись, Свалится наземь с утеса, пищат, в беспорядке порхая,
So squeaking flew the shades after Hermes, and he led them
Hermes, in woes the protector, to the limits of mist and corruption. (Homer, Odyssey 24.1–10)[E178]
Так запищав полетели за Ермием тени, и вел их Ермий, в бедах покровитель, к пределам тумана и тленья.
But now a ray of light begins to penetrate the dark kingdom. Above all it was in this direction that the thought of priests and legislators worked: to make the secrets of the life beyond the grave a source of the force of laws and morality, to extend the power of the gods, guardians of the foundations of state, society and family, to existence beyond the grave — such was their aim. The theory of retribution began to develop. Plato, who repeatedly dwells on this belief, everywhere calls it "an ancient myth". The second force that impelled, so to speak, towards a reform of the afterlife was the thirst for immortality, developed above all among people and classes deprived in this life: this thirst for immortality developed the more strongly, and the more captivated the hearts of the aristocracy itself, the more the foundations of society were shaken, the less satisfaction could be found in the life of the political whole. The third force was the strengthening representation of the soul as the mistress and disposer of the body, of a purely spiritual, rational, lofty and harmonious principle — and of a lower, inert, and finally even primordially vicious body. This representation was elaborated with love by the aristocracy, since it was in itself aristocratic. Plato likens the higher soul, the true soul in man, to the philosophers and rulers of the state; and the vicious body of the state, inclined to revolt, incapable of initiative but alas capable of base resistance — that is the demos.
Но вот луч света начинает проникать в царство темное. Прежде всего в этом направлении работала мысль жрецов и законодателей: сделать тайны загробной жизни источником силы законов и морали, распространить могущество богов, хранителей устоев государства, общества, семьи, и на загробное существование — такова была их цель. Стала развиваться теория воздаяний. Платон, неоднократно останавливающийся на этом веровании, всюду называет его «древним мифом». Второю силою, толкавшей так сказать к реформе загробной жизни была жажда бессмертия, развывшаяся прежде всего у людей и классов обездоленных в этой жизни: эта жажда бессмертия развивалась тем сильнее и тем больше пленяла сердца самой аристократии, чем больше расшатывались устои общества, чем меньше удовлетворения можно было находить в жизни политического целого. Третьей силой было крепнувшее представление о душе, как хозяйке и распорядительнице тела, о начале чисто духовном, разумном, высоком и гармоничном и о низшем, инертном, наконец, даже изначально порочном теле. Это представление разрабатывалось с любовью аристократией, так как оно само по себе было аристократическим. Платон уподобляет высшую душу, истинную душу в человеке — философам и правителям государства, порочное и склонное к бунту тело государства, не способное на инициативу, но увы, способное на низкое со противление — это дэмос.
All these forces contributed to the fact that the cult of the chthonic deities — that is, the gods of the earth — originally pushed aside by the Olympians, afterwards revived with enormous force. Dea Mater — the fertility of the earth; Persephone, Hades, Hermes, gods of the earth's depths; and Kore, Triptolemus, Dionysus — gods of the sprouting of plants — had long since and naturally bound together with an indissoluble bond the agricultural religion and the religion of death.
Все эти силы способствовали тому, что первоначально оттесненный олимпийцами культ хтонических божеств, т. е. богов земли, потом воскрес с громадной силой. Деа Мater — плодородие земли, Персефона, Гадес, Гермес, боги недр земных, и Кора, Трипольем, Дионис — боги прорастания растений — издавна уже и естественно связали неразрывной связью земледельческую религию и религию смерти.
The earth grants life; to the earth the dust returns. The earth is our mother and our grave. But the seed thrown into the earth, buried, rises again under the sun for a new, intensified life.[E179]
Земля дарует жизнь, в землю возвращается прах.
Земля наша мать и наша могила. Но брошенное в землю, погребенное семя, восходит вновь под солнцем для новой усиленной жизни.
That is why Demeter, who revealed to men the benefits of agricultural culture, the gentle goddess to whom man owes his whole civilisation, the true mother of all that is good, our nurse — opened our eyes at the same time to a great mystery: namely, that death is only a temporary state, a passage into another life. And it is evident that this other life will be good or bad according as we have honoured in life the covenants of the gods. Here are the rudiments of a very serious cultural religion. Apollo himself (that is, Delphi) did not venture to reject it. Its height was acknowledged by the best minds. Sophocles exclaims: "Thrice blessed is he who descends to Hades having seen the sacred rite. He alone lives in that darkness; for the rest only torments are appointed." (Sophocles, fr. 837; Plutarch, Moralia 21f)[E180]
Вот почему Деметра, открывшая людям блага земледельческой культуры, ласковая богиня, которой человек обязан всей своей цивилизацией, истинная мать всего доброго, кормилица наша — открыла вместе с тем наши глаза на великую тайну: именно, что смерть лишь временное состояние, переход в другую жизнь. И очевидно, что эта другая жизнь будет хороша или дурна в зависимости от того, чтили ли мы в жизни заветы богов. Вот зачатки очень серьезной культурной религии. Сам Аполлон, (т. е. Дельфы) не решился отвергнуть ее. ее высоту признавали лучшие умы. Софокл восклицает: «Трижды блажен, кто нисходит в Аид, узрев священное действо. Он лишь живет в этой тьме, остальным суждены одни муки».
Evidently by the "sacred rite" are meant the Eleusinian mysteries, to which the whole of Orphism strongly held — that is, the whole current that strove to transfer the centre of gravity of religion to hopes beyond the grave, using them at the same time to moralise earthly life. What then were these mysteries? They were the unfolding of the cult of Demeter in all its depth, by means of a peculiar symbolic spectacle in which a great crowd of the initiated took part.
Очевидно, под «священнодействием» разумеются элевсинские таинства, за которые сильно держался весь орфизм, т. е. все течение, стремившееся перенести центр тяжести религии на загробные упования, пользуясь ими вместе с тем для морализации земной жизни. Что же такое были эти мистерии? Это было раскрытие культа Деметры во всей его глубине, при помощи свое образного символического спектакля, в котором принимала участие большая толпа посвященных.
Many investigators believe that we have here to do with a genuine mystery. The Greek union and the Orphics in general are compared with the Freemasons. It is said that the secret was kept with such reverence that only Christian writers dared to disclose it — distorting and profaning it, of course.
Многие исследователи полагают, что мы имеем тут дело с подлинным таинством. Сравнивают эллинский союз и орфиков вообще с масонами. Говорят, будто секрет хранился с таким благоговением, что лишь христианские писатели осмелились разоблачить его, конечно, искажая и профанируя.
As it seems, the matter was not so mysterious nor so solemn. With certainty one can say only one thing: it was a very poetic cult, accompanied by alternations of frenzied grief and stormy joy, a direct contradiction of Apollo's equipoise; here man wept over the sorrows of life and consoled himself with hope; it was in the full sense of the word a tragic religion, reflecting real life with its uncertainty, with its impulses now of despair, now of proud joy. It seized the soul. But at the same time it introduced into life a mystical principle. The terrible vice of Orphism consisted in this, that it set out along the metaphysical path and not along the historical one; it taught individual salvation and not the victory of the species through labour: this idea, so proper to the Persians, which in a more distorted form became the centre of Judaism (not labour but virtue), was utterly alien to the Orphics.
Как кажется, дело не обстояло так таинственно и столь торжественно. С уверенностью можно сказать лишь одно: это был очень поэтический культ, сопровождавшийся сменами исступлённого горя и бурной радости, прямое противоречие уравновешенности Аполлона; здесь человек рыдал над скорбями жизни и утешал себя надеждой, это была в полном смысле слова трагическая религия, отражавшая подлинную жизнь с ее неуверенностью, с ее порывами то отчаяния, то гордой радости. Она захватывала душу. Но вместе с тем она вносила в жизнь мистическое начало. Страшный порок орфизма заключался в том, что он направился по пути метафизическому, а не по пути историческому, он учил индивидуальному спасению, а не трудовой победе вида: эта идея, столь присущая персам, в более искаженном виде ставшая центром иудаизма (не труд, а добродетель), была совершенно чужда орфикам.
The central myth of the Eleusinian mysteries is very rich: on one side it is a purely Greek individualisation and dramatisation of the phenomena of nature. Hades, the earth's depths, abducts the lovely "Kore of the broad hips" — that is, the fertile force. She would have dwelt there forever, in the dark and terrible depths of the earth. But Kore's mother, Demeter, another, more general personification of fertility, in terrible grief seeks her daughter. She learns that she is in Hades, and between the world below and the world above a compact is established: Kore will live part of the year in the depths, and the other part of the year will ascend to her mother, who sends light and moisture and warmth upon the fields and meadows; Kore will smile at her heavenly mother with the flowers and fruits of the earth. The heavenly and the earthly, height and depth, are bound together in the mystery of generation; plants strain towards the sky which sowed them — from the earth which raised them. During her wanderings Demeter found shelter and help with the king Triptolemus, in the little town of Eleusis: it was he whom she taught how man may further germination, and thereby laid the foundation of the highest form of culture.[E181]
Центральный миф элевсинских таинств очень богат: с одной стороны это чисто греческая индивидуализация и драматизация явлений природы. Гадес, недра земли, похищает прелестную «Кору с широкими бедрами», т. е. плодородную силу. Она бы вечно пребывала там, в темных и страшных недрах земли. Но мать Коры, Деметра, Другая, более общая персонификация плодородия, в страшной скорби ищет свою дочь. Она узнает, что она находится в Аиде, и между миром подземных и миром над земных устанавливается договор: Кора будет часть года жить в глубинах, а другую часть года будет восходить к своей матери, посылающей на нивы и луга свет и влагу, и тепло: Кора будет улыбаться небесной матери цветами и плодами земли. Небесное и земное, высота и глубина связаны в тайне плод рождения, растения тянутся к небу, которое их посеяло — от земли, которая их вы растила. Во время своих странствий Деметра нашла приют и помощь у царя Триптолема, в маленьком Элевзисе: его то и научила она, как может человек способствовать произрастанию и тем положила начало высшей форме культуры.
The other side of the myth, artistically merging with the first, is more mystical: the souls of men too are the offspring of the heavens; death locks them up, abducted into the prison of the grave. But the sky calls them to itself; by the power of the sky they, heavenly-earthly, will be summoned to a new life, better according to their merits. Longing on earth, men send up to the sky, like flowers, the fragrance of their prayer; they too bind depth and height. In the eternal circulation of life, she, the soul of the universe, loses not a single soul — daughter, cares for all, calls all back to herself; death is only a passage, something apparent.
Другая сторона мифа, художественно сливающаяся с первой, более мистична: души людей тоже по рождение небес, смерть задирает их, похищенных в темницу могилы. Но небо зовет их к себе, силою неба они, нечернозёмные, будут вызваны к новой, смотря по заслугам, лучшей жизни. Тоскуя на земле, люди шлют небу, как и цветы, аромат своей молитвы, они тоже связывают глубину и высоту. В вечном круговороте жиз ни, она, душа вселенной, не теряет ни одной души — дочери, заботится обо всех, всех снова зовет к себе, смерть это лишь переход, нечто кажущееся.
In all this there is as yet no denial of matter in the name of spirit. But later, when life satisfies both the lower and the upper strata of Greek society less and less, the longing for a wholly different order of life will grow stronger in both — though for different reasons. Orphaned, forgotten, given over to the power of elements alien to him, man will feel himself; and he will introduce a new meaning into his myth: the soul is a heavenly seed; hell is no longer death — no, it is life itself; the earth — that is hell; the body — that is the grave. A righteous life allows the soul to purify itself of the body; death will then be the deliverer; the body is a vile caterpillar, the coffin a chrysalis, the new free soul a lovely butterfly.
Во всем этом нет еще отрицания материи во имя духа. Но позднее, когда жизнь все менее будет удовлетворять и низы и верхи эллинского общества, и там и здесь, хотя по разным причинам, будет крепнуть тоска по совершенно иному строю жизни. Осиротелым, за бытым, отданным во власть чужих ему стихий, почувствует себя человек, и новый смысл внесет он в свой миф: душа это небесное семя, ад это уже не смерть, нет, — это сама жизнь, земля — вот ад, тело — вот могила. Праведная жизнь позволяет душе очиститься от тела, смерть тогда будет избавительницей; тело это гад кая гусеница, гроб это куколка, новая свободная душа — прелестная бабочка.
Pessimism had already struck too deep roots here: men began to renounce the joys of life in order to escape its sorrows, and they pictured the life beyond the grave the more radiantly the less bright the term of real life became. This was the beginning of the twilight of the gods of beautiful, equipoised life, the dawn of Christianity, hostile to life and destroying every equipoise. Longing conquered contentment. And that would have been well, had it not led man — having freed him from the closed circle of ancient Greek culture — along a wholly false road into infinity. It had not yet succeeded in entering upon the path of the progress of labour. It entered upon the path of the dream, then of dogma, and finally of a pitiful magism.
Пессимизм пустил здесь уже слишком глубокие корни: начали отказываться от радостей жизни, чтобы убежать от ее скорбей, и тем лучезарнее рисовали себе жизнь загробную, чем менее светлым становился срок жизни реальной. Это начинались сумерки богов прекрасной у равно вешанной жизни, заря христианства, жизни враждебного и разрушающего всякое равновесие. Тоска победила довольство. И это было бы хорошо, если бы она не повела человека, высвободив его из замкнутого круга антично-эллинской культуры, по совершенно ложной дороге в бесконечность. Она не сумела еще вступить на путь прогресса труда. Она вступила на путь грезы, потом догмы, наконец, жалкого магизма.
Renan, relying on German investigators, depicts the mysteries themselves rather vividly. It will not be superfluous to give this description here, since in it the above-mentioned connection of Orphism with Christianity is beautifully noted. "It was above all a long procession, interrupted by noisy scenes, purifications, vigils, fasts and explosions of joy, a nocturnal run with torches amid the darkness, terror and suddenly bright light. The profiles of a temple opened; the participants were at last led into a place of delight; voices were heard. Theatrical machines produced symbolic miracles; declamation, dance and music found their place here. They bowed before the statue of the Mater Dolorosa.
Ренан, опираясь на немецких исследователей, рисует довольно ярко самые таинства. Не лишним будет привести здесь это описание, так как в нем прекрасно отмечена вышеуказанная связь орфизма с христианством. «Это была прежде всего длинная процессия, прерывавшаяся шумными сценами, очищениями, бдениями, постами и взрывами радости, ночной бег с факелами среди тьмы, ужас и вдруг яркий свет. Открывались профили храма: участников, наконец, вводили в место услады, слышались голоса. Театральные машины производили символические чудеса, декламация, танец и музыка находили здесь свое место. Преклонялись перед статуей Маter Dolorosа.
Renan continues. "It is indubitable that the Eleusinian mysteries had a considerable moral and religious influence; they consoled in the present life, promised a future life, and promised reward not only for piety and purity but also for justice." If consolation in this life, the promise of another, and the preaching of reward, as also the cult of the mother mourning the death of her child, were already included in the Eleusinian mysteries, then no less remarkable features do we find in the mystery of Adonis.
Ренан продолжает. «Несомненно, что элевсинские мистерии имели значительное моральное и религиозное влияние, они утешали в жизни настоящей, обещали жизнь будущую, обещали также награду не только за благочестие и чистоту, но и за справедливость». Если утешение в сей жизни, обетование иной и проповедь награды, а также культ матери, оплакивающей смерть детища, уже включены были в элевсинские мистерии, то не менее замечательные черты находим мы в мистерии Адониса.
Renan speaks of this cult: Adonis is the sun, passing six months through the higher signs of the zodiac and six months through the lower; the boar that killed him is a symbol of winter; Adonis also, on the other hand, means vegetation and the periods of its withering and flowering. But what made women come running in crowds to the festival of Adonis? The desire to mourn the young god, too early snatched away by death, to see him on his deathbed, in flowers, with his beautiful head helplessly bowed, to touch him with their hands, to tear out their hair in token of grief, to groan — and then to rejoice at his resurrection.
Ренан говорит об этом культе: Адонис это солнце, в шесть месяцев проходящее высшие знаки зодиаков и в шесть месяцев низшие; убивший его кабан символ зимы; также Адонис, с другой стороны, означает растительность и периоды ее увядания и расцвета. Но что же заставляло женщин толпами сбегаться на празднество Адониса? Желание оплакивать юного бога, слишком рано похищенного смертью, видеть его на его смертном одре, в цветах, с беспомощно опущенной прекрасной головой, трогать его своими руками, обрывать волосы в знак печали, стенать и потом радоваться его воскресению».
Renan rightly stresses the sensuous side of the rite, but leaves aside its connection with its mystical content: at Adonis's bier man mourns his own mortality and rejoices in the illusion of his own immortality.
Ренан справедливо подчеркивает чувственную сторону обряда, но оставляет в стороне ее связь с его мистическим содержанием; у одра Адониса человек оплакивает свою собственную смертность и радуется иллюзии своего бессмертия.
"Profound researches," Renan continues, "show that everything in Christianity that is not evangelical is taken from the mysteries of paganism."40a But here too Renan stops half-way. No, much that is evangelical and Pauline is taken from the mysteries: can it really be that the early death of Adonis, his descent into hell and his resurrection have simply no relation whatever to the Gospel? At Christmas and at Easter, by an ancient tradition, pious Christian women are present at the celebration of the birth, death and resurrection of Adonis, themselves not knowing how close they are to their ancient sisters. To this must be added that Adonis's own brother — the sun-god Mithras — not only rises and dies but is the redeemer of humanity. The analogies between Christianity and the Mithraic mysteries were so striking that the Fathers of the Church could explain them only by a cunning anticipation of the Christian cult on the part of the devil.[E182] Let us note one more purely Orphic myth, which will at one and the same time show us one of the summits of Orphism and a new remarkable coincidence with Christianity. We are speaking of the myth of Zagreus.
«Глубокие изыскания, продолжает Ренан, показывают, что все, что есть в христианстве не евангельского взято им из мистерий паганизма» Но Ренан и здесь останавливается на полпути. Нет, многое евангельское и павлианское взято из мистерий: не ужели ранняя смерть Адониса, его сошествие в ад и его воскресение так — таки никакого отношения и не имеют с Евангелием. На Рождество и на Пасху, по старинной традиции, благочестивые христианки присутствуют при праздновании рождения, смерти и воскресения Адониса, сами не зная, как близки они к своим античным сестрам. Надо прибавить к этому, что родной брат Адониса-солнечный бог Митра, не только воскресает и умирает, но является искупителем человечества. Аналогии между христианством и метрическими мистериями были так разительны, что отцы церкви могли объяснить их только хитрым пред восхищением христианского культа со стороны диавола. Отметим еще один чисто орфический миф, который в одно и то же время покажет нам одну из вершин орфизма и новое замечательное совпадение с христианством. Мы говорим о мифе о Загрее. 40a
The Orphics struggled very energetically against bloody sacrifices. Evidently they had to wage no small struggle also against human sacrifices. The myth of Zagreus is, first, a ritual myth, symbolically fixing in men's minds the decline of human sacrifice. But men did not renounce bloody sacrifices without difficulty: by bringing them they became table-companions of the gods, partook of their life, their greatness. Cannibalism had much that was mystical in it: not to speak of the fact that it was the most ordinary food for the gods, especially if what was sacrificed to them was the dearest and tenderest — for instance, one's first-born — a man who has eaten the heart, the brain and other organs of another man acquires, according to ancient belief, the valour of the devoured. Hence the cannibal desire to eat, together with one's gods, someone valiant and beautiful from the camp of the enemies. Hence the boast: my god ate your god, as I, the son of my god, ate you, the son of your god. But if my gods ate another god, they have assimilated his greatness. As a table-companion of the gods, man gives them his food, they give him theirs — and man, if fortunate, can become, like his deities, a God-eater. This was a great happiness for him. He would partake of the might of the god he had eaten. Thus too the Korybantes — those half-gods, half-men, half-monsters — seized the young and lovely son and favourite of the god (Zeus), Zagreus, and devoured him. But Athena, goddess of wisdom, morality and the new culture, was horrified on seeing the feast of the Korybantes from the height of many-hilled Olympus; she turned Zeus's gaze in that direction. Zeus in an instant punished the Korybantes with a blow of consuming lightning. Of dear Zagreus there remained only a heart.[E183] But Zeus took that still-throbbing heart, warmed it on his bosom, and out of it there grew a new, beautiful and young god — the heart of the universe — Dionysus. Out of the corpses of the Korybantes there arose our material world. For, as the philosophical interpretation of this ritual myth holds — a myth that originally had only a meaning akin to that of the myth of the sacrifice of Isaac[E184] — the Korybantes are the dark elements that swallowed up the luminous and beautiful emanation of the deity — Zagreus. We therefore derive our bodies from the accursed "God-eaters", the Korybantes. That is why we are accursed. But as "God-eaters" we contain within us particles of the body and blood of God — that is, sparks of the spirit.[E185] It is they who yearn sadly back towards their radiant heart, towards Dionysus. That is why in moments of oblivion of worldly desires, in moments of the highest despair, we love Dionysus so, we strain so towards him; and he, the god-sufferer, the god with the bloodied and flaming heart in his breast, the god who from the place of torment ascended to God the Father — he loves us too, for he too feels himself kin to us, to men. He smiles amiably upon our souls, intercedes for us when, under the influence of the criminal body, the soul grows dim and sins. He will one day gather all to himself — the god blood-kin to us — and the crime of our ancestors, their deicide, will prove to be the redemption of matter, its partaking of the spirit: perhaps it too will one day be illumined; perhaps it will not be pure spirit alone that ascends up there, to the heights, but Dionysus will grant a new being to the flesh itself, grown akin to the spirit, when through suffering it is exalted.
Орфики очень энергично боролись против кровавых жертвоприношений. По видимому, им приходилось вести еще не малую борьбу и с жертвоприношениями человеческими. Миф о Загрее, во первых, миф ритуальный, символически закрепивший в умах падение человеческих жертвоприношений. Но люди не без труда отказывались от кровавых жертв: принося их, они делались сотрапезниками богов, причащались их жизни, их величию. Людоедство имело много мистического в себе: не говоря о том, что это была самая обыкновенная пища для богов, особенно если ему жертвовали самым дорогим и нежным, напр., своим первенцам, — человек, съевший сердце, мозг и пр. органы другого человека — приобретает, по старинному верованию, доблести пожранного. Отсюда людоедское стремление вместе со своими богами съесть кого-нибудь доблестного и прекрасного из лагеря врагов. Отсюда хвастовство: мой бог съел твоего бога, как я, сын моего бога, съел тебя, сына твоего бога. Но если мои боги съели другого бога, они усвоили себе его величие. Являясь сотрапезниками богов, человек дает им свою пищу, они дают ему свою — человек при удаче может стать подобно своим божествам — богоедом. Это было великое счастье для него. Он причастился бы могуществу съеденного бога. Так и корибанты, эти полу-боги, полу-люди, полу-чудища овладели юным и прелестным сыном и любимцем бога (Зевса) Загреем и сожрали его. Но Афина, богиня мудрости, нравственности и новой культуры ужаснулась увидев пиршество корибантов с высоты много хол много Олимпа, она обратила взоры Зевса в ту сторону. Зевс мгновенно уда ром испепеляющей молнии наказал корибантов. От ми лого же Загрея осталось одно лишь сердце. Но Зевс взял это еще трепетавшее сердце согрел его на лоне своем, и из него вырос новый прекрасный и юный бог — сердце вселенной — Дионис. Из трупов же корибантов возник наш материальный мир. Ибо как полагает философское толкование этого ритуального мифа, первоначально имевшего лишь значение, родственное мифу о жертвоприношении Исаака, корибанты это темные стихии, поглотившие светлую и прекрасную эманацию божества — Загрея. Мы стало быть телами произошли от проклятых «богоедов» корибантов. Оттого мы и прокляты. Но как «богоеды» мы содержим в себе частицы тела и крови божией, т. е. искры духа. Они то тоскливо стремятся назад к своему лучезарному сердцу, к Дионису. Оттого в минуты забвения житейских желаний, в минуту высшего отчаяния мы так любим Диониса, так рвемся к нему, и он, бог — страдалец, бог, с окровавленным и пламенеющим сердцем в груди, бог, с места мучения вознесшийся к богу-отцу, он тоже любить нас, ибо и он чувствует себя родным нам, людям. Он приветливо улыбается душам нашим, заступается за нас, когда под влиянием преступного тела, душа меркнет и грешит. Он соберет некогда всех к себе — кровно родной нам бог, и преступление наших предков, их бого-убийство окажется искуплением материи, ее причастием духу: быть может и она просветится когда либо, быть может не один чистый дух вознесется туда, в горние, но Дионис дарует новое бытие самой плоти, сроднившейся с духом, когда страданием она возвысится.
So too St Paul wavers between the direct cursing of the flesh and the dream of its transfiguration. It is terrible, and the soul must be torn out of its prison — and yet it is a pity to leave it altogether.[E186]
Так и св. Павел колеблется между прямым проклятием плоти и мечтою о ее просветлении. И страшна она и надо вырвать душу из ее темницы, и жаль покидать ее совсем.
In general, the analogies hardly need underlining. Like every dying and rising god, Zagreus has of course a connection with the sun, burning on the evening pyre and swallowed by the waves of the sea, to shine forth again in the sky.
Вообще же аналогий незачем и подчеркивать. Как всякий умирающий и воскресающий бог Загрей, имеет конечно связь с солнцем, сгорающим на вечернем костре и поглощаемым волнами моря, чтобы снова засиять на небе.
Recall the marvellous hymn of Hauptmann's Heinrich: "O sun, ancient forefather." Like a prodigal son, man must strive towards it.[E187] And so: Master Heinrich did not know how right the parallels he drew between the religion of the sun and the religion of the Risen One were.
Припомните чудный гимн Гауптмановского Гейнриха: «О солнце, древний праотец». Как блудный сын, должен устремиться к нему человек. И вот: Мастер Гейнрих не знал, как правильны его сближения религии солнца и религии Воскресшего.
But the interesting theme of Christ as the last solar deity cannot be developed here. I hope to devote a separate study to it.
Но интересная тема о Христе, как последнем солнечном божестве, не может быть разработана здесь. Я надеюсь посвятить ей особый этюд.
Orphism is the rupture of harmony. It is very possible that it had a more or less democratic origin, as its offshoot — Christianity — proves. This was perhaps originally the religion of peasants, of poor farmers. But the aristocracy went to meet it and developed, resting on Orphism, a lofty and peculiar religious philosophy.
Орфизм есть разрыв гармонии. Весьма возможно, что он имел более или менее демократическое происхождение, как это доказывает его отпрыск — христианство. Это, быть может, была первоначально религия крестьян, бедных земледельцев. Но аристократия пошла ей навстречу и раз вила, опираясь на орфизм, высокую и своеобразную религиозную философию.