The Country Damsel‘Elle était fille, elle était amoureuse’—Malfilatre
Elle était fille, elle était amoureuse.Malfilâtre
I“Whither away? Deuce take the bard!”—“Good-bye, Onéguine, I must go.”—“I won’t detain you; but ’tis hardTo guess how you the eve pull through.”—“At Làrina’s.”—“Hem, that is queer!Pray is it not a tough affairThus to assassinate the eve?”—“Not at all.”—“That I can’t conceive!’Tis something of this sort I deem.In the first place, say, am I right?A Russian household simple quite,Who welcome guests with zeal extreme,Preserves and an eternal prattleAbout the rain and flax and cattle.”—
I.«Куда? Уж эти мне поэты!»— Прощай, Онегин, мне пора.«Я не держу тебя; но где тыСвои проводишь вечера?»— У Лариных. — «Вот это чудно.Помилуй! и тебе не трудноТам каждый вечер убивать?»— Ни мало. — «Не могу понять.Отселе вижу, что такое:Во-первых (слушай, прав ли я?),Простая, русская семья,К гостям усердие большое,Варенье, вечный разговорПро дождь, про лён, про скотный двор…».
II“No misery I see in that”—“Boredom, my friend, behold the ill—”“Your fashionable world I hate,Domestic life attracts me still,Where—”—“What! another eclogue spin?For God’s sake, Lenski, don’t begin!What! really going? ’Tis too bad!But Lenski, I should be so gladWould you to me this Phyllis show,Fair source of every fine idea,Verses and tears et cetera.Present me.”—“You are joking.”—“No.”—“Delighted.”—“When?”—“This very night.They will receive us with delight.”
II.— Я тут еще беды не вижу.«Да, скука, вот беда, мой друг».— Я модный свет ваш ненавижу;Милее мне домашний круг,Где я могу… — «Опять эклога!Да полно, милый, ради бога.Ну что ж? ты едешь: очень жаль.Ах, слушай, Ленской; да нельзя льУвидеть мне Филлиду эту,Предмет и мыслей, и пера,И слез, и рифм et cetera?..Представь меня». — Ты шутишь. — «Нету».— Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас.Они с охотой примут нас.
IIIWhilst homeward by the nearest routeOur heroes at full gallop sped,Can we not stealthily make outWhat they in conversation said?—“How now, Onéguine, yawning still?”—“’Tis habit, Lenski.”—“Is your illMore troublesome than usual?”—“No!How dark the night is getting though!Hallo, Andriushka, onward race!The drive becomes monotonous—Well! Làrina appears to usAn ancient lady full of grace.—That bilberry wine, I’m sore afraid,The deuce with my inside has played.”
III.Поедем. —Поедем.Поскакали други,Явились; им расточеныПорой тяжелые услугиГостеприимной старины.Обряд известный угощенья:Несут на блюдечках варенья,На столик ставят вощанойКувшин с брусничною водой,(В деревне день есть цепь обеда.Поджавши руки, у дверейСбежались девушки скорейВзглянуть на нового соседа,И на дворе толпа людейКритиковала их коней.)IV.Они дорогой самой краткойДомой летят во весь опор.Теперь послушаем украдкойГероев наших разговор:— Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. —— «Привычка, Ленской». — Но скучаешьТы как-то больше. — «Нет, равно.Однако в поле уж темно;Скорей! пошел, пошел, Андрюшка!Какие глупые места!А кстати: Ларина проста,Но очень милая старушка,Боюсь: брусничная водаМне не наделала б вреда.
IV“Say, of the two which was Tattiana?”“She who with melancholy faceAnd silent as the maid SvetlanaHard by the window took her place.”—“The younger, you’re in love with her!”“Well!”—“I the elder should prefer,Were I like you a bard by trade—In Olga’s face no life’s displayed.’Tis a Madonna of Vandyk,An oval countenance and pink,Yon silly moon upon the brinkOf the horizon she is like!”—Vladimir something curtly saidNor further comment that night made.
V.Скажи: которая Татьяна?»— Да та, которая грустнаИ молчалива, как Светлана,Вошла и села у окна. —«Неужто ты влюблен в меньшую?»— А что? — «Я выбрал бы другую,Когда б я был, как ты, поэт.В чертах у Ольги жизни нет.Точь-в-точь в Вандиковой Мадоне:Кругла, красна лицом она,Как эта глупая лунаНа этом глупом небосклоне».Владимир сухо отвечалИ после во весь путь молчал.
VMeantime Onéguine’s apparitionAt Làrina’s abode producedQuite a sensation; the positionTo all good neighbours’ sport conduced.Endless conjectures all propoundAnd secretly their views expound.What jokes and guesses now abound,A beau is for Tattiana found!In fact, some people were assuredThe wedding-day had been arranged,But the date subsequently changedTill proper rings could be procured.On Lenski’s matrimonial fateThey long ago had held debate.
VI.Меж тем Онегина явленьеУ Лариных произвелоНа всех большое впечатленьеИ всех соседей развлекло.Пошла догадка за догадкой.Все стали толковать украдкой,Шутить, судить не без греха,Татьяне прочить жениха;Иные даже утверждали,Что свадьба слажена совсем,Но остановлена затем,Что модных колец не достали.O свадьбе Ленского давноУ них уж было решено.
VIOf course Tattiana was annoyedBy such allusions scandalous,Yet was her inmost soul o’erjoyedWith satisfaction marvellous,As in her heart the thought sank home,I am in love, my hour hath come!Thus in the earth the seed expandsObedient to warm Spring’s commands.Long time her young imaginationBy indolence and languor firedThe fated nutriment desired;And long internal agitationHad filled her youthful breast with gloom,She waited for—I don’t know whom!
VII.Татьяна слушала с досадойТакие сплетни; но тайкомС неизъяснимою отрадойНевольно думала о том;И в сердце дума заронилась;Пора пришла, она влюбилась.Так в землю падшее зерноВесны огнем оживлено.Давно ее воображенье,Сгорая негой и тоской,Алкало пищи роковой;Давно сердечное томленьеТеснило ей младую грудь;Душа ждала… кого-нибудь,
VIIThe fatal hour had come at last—She oped her eyes and cried: ’tis he!Alas! for now before her passedThe same warm vision constantly;Now all things round about repeatCeaselessly to the maiden sweetHis name: the tenderness of homeTiresome unto her hath becomeAnd the kind-hearted servitors:Immersed in melancholy thought,She hears of conversation noughtAnd hated casual visitors,Their coming which no man expects,And stay whose length none recollects.
VIII.И дождалась… Открылись очи;Она сказала: это он!Увы! теперь и дни и ночи,И жаркий одинокий сон,Всё полно им; всё деве милойБез умолку волшебной силойТвердит о нем. Докучны ейИ звуки ласковых речей,И взор заботливой прислуги.В уныние погружена,Гостей не слушает онаИ проклинает их досуги,Их неожиданный приездИ продолжительный присест.
VIIINow with what eager interestShe the delicious novel reads,With what avidity and zestShe drinks in those seductive deeds!All the creations which belowFrom happy inspiration flow,The swain of Julia Wolmar,Malek Adel and De Linar,Werther, rebellious martyr bold,And that unrivalled paragon,The sleep-compelling Grandison,Our tender dreamer had enrolledA single being: ’twas in fineNo other than Onéguine mine.
IX.Теперь с каким она вниманьемЧитает сладостный роман,С каким живым очарованьемПьет обольстительный обман!Счастливой силою мечтаньяОдушевленные созданья,Любовник Юлии Вольмар,Малек-Адель и де Линар,И Вертер, мученик мятежный,И бесподобный Грандисон,Который нам наводит сон, —Все для мечтательницы нежнойВ единый образ облеклись,В одном Онегине слились.
IXDreaming herself the heroineOf the romances she preferred,Clarissa, Julia, Delphine,—Tattiana through the forest erred,And the bad book accompanies.Upon those pages she descriesHer passion’s faithful counterpart,Fruit of the yearnings of the heart.She heaves a sigh and deep intentOn raptures, sorrows not her own,She murmurs in an undertoneA letter for her hero meant:That hero, though his merit shone,Was certainly no Grandison.XAlas! my friends, the years flit byAnd after them at headlong paceThe evanescent fashions flyIn motley and amusing chase.The world is ever altering!Farthingales, patches, were the thing,And courtier, fop, and usurerWould once in powdered wig appear;Time was, the poet’s tender quillIn hopes of everlasting fameA finished madrigal would frameOr couplets more ingenious still;Time was, a valiant general mightServe who could neither read nor write.
X.Воображаясь героинейСвоих возлюбленных творцов,Кларисой, Юлией, Дельфиной,Татьяна в тишине лесовОдна с опасной книгой бродит,Она в ней ищет и находитСвой тайный жар, свои мечты,Плоды сердечной полноты,Вздыхает и, себе присвояЧужой восторг, чужую грусть,В забвенье шепчет наизустьПисьмо для милого героя…Но наш герой, кто б ни был он,Уж верно был не Грандисон.
XITime was, in style magniloquentAuthors replete with sacred fireTheir heroes used to representAll that perfection could desire;Ever by adverse fate oppressed,Their idols they were wont to investWith intellect, a taste refined,And handsome countenance combined,A heart wherein pure passion burnt;The excited hero in a triceWas ready for self-sacrifice,And in the final tome we learnt,Vice had due punishment awarded,Virtue was with a bride rewarded.
XI.Свой слог на важный лад настроя,Бывало, пламенный творецЯвлял нам своего герояКак совершенства образец.Он одарял предмет любимый,Всегда неправедно гонимый,Душой чувствительной, умомИ привлекательным лицом.Питая жар чистейшей страсти,Всегда восторженный геройГотов был жертвовать собой,И при конце последней частиВсегда наказан был порок,Добру достойный был венок.
XIIBut now our minds are mystifiedAnd Virtue acts as a narcotic,Vice in romance is glorifiedAnd triumphs in career erotic.The monsters of the British MuseDeprive our schoolgirls of repose,The idols of their adorationA Vampire fond of meditation,Or Melmoth, gloomy wanderer he,The Eternal Jew or the CorsairOr the mysterious Sbogar.Byron’s capricious phantasyCould in romantic mantle drapeE’en hopeless egoism’s dark shape.
XII.А нынче все умы в тумане,Мораль на нас наводит сон,Порок любезен — и в романе,И там уж торжествует он.Британской музы небылицыТревожат сон отроковицы,И стал теперь ее кумирИли задумчивый Вампир,Или Мельмот, бродяга мрачный,Иль Вечный Жид, или Корсар,Или таинственный Сбогар.Лорд Байрон прихотью удачнойОблек в унылый романтизмИ безнадежный эгоизм.
XIIIMy friends, what means this odd digression?May be that I by heaven’s decreesShall abdicate the bard’s profession,And shall adopt some new caprice.Thus having braved Apollo’s rageWith humble prose I’ll fill my pageAnd a romance in ancient styleShall my declining years beguile;Nor shall my pen paint terriblyThe torment born of crime unseen,But shall depict the touching sceneOf Russian domesticity;I will descant on love’s sweet dream,The olden time shall be my theme.
XIII.Друзья мои, что ж толку в этом?Быть может, волею небес,Я перестану быть поэтом,В меня вселится новый бес,И, Фебовы презрев угрозы,Унижусь до смиренной прозы;Тогда роман на старый ладЗаймет веселый мой закат.Не муки тайные злодействаЯ грозно в нем изображу,Но просто вам перескажуПреданья русского семейства,Любви пленительные сныДа нравы нашей старины.
XIVOld people’s simple conversationsMy unpretending page shall fill,Their offspring’s innocent flirtationsBy the old lime-tree or the rill,Their Jealousy and separationAnd tears of reconciliation:Fresh cause of quarrel then I’ll find,But finally in wedlock bind.The passionate speeches I’ll repeat,Accents of rapture or despairI uttered to my lady fairLong ago, prostrate at her feet.Then they came easily enow,My tongue is somewhat rusty now.
XIV.Перескажу простые речиОтца иль дяди старика,Детей условленные встречиУ старых лип, у ручейка;Несчастной ревности мученья,Разлуку, слезы примиренья,Поссорю вновь, и наконецЯ поведу их под венец…Я вспомню речи неги страстной,Слова тоскующей любви,Которые в минувши дниУ ног любовницы прекраснойМне приходили на язык,От коих я теперь отвык.
XVTattiana! sweet Tattiana, see!What bitter tears with thee I shed!Thou hast resigned thy destinyUnto a ruthless tyrant dread.Thou’lt suffer, dearest, but before,Hope with her fascinating powerTo dire contentment shall give birthAnd thou shalt taste the joys of earth.Thou’lt quaff love’s sweet envenomed stream,Fantastic images shall swarmIn thy imagination warm,Of happy meetings thou shalt dream,And wheresoe’er thy footsteps err,Confront thy fated torturer!
XV.Татьяна, милая Татьяна!С тобой теперь я слезы лью;Ты в руки модного тиранаУж отдала судьбу свою.Погибнешь, милая; но преждеТы в ослепительной надеждеБлаженство темное зовешь,Ты негу жизни узнаешь,Ты пьешь волшебный яд желаний,Тебя преследуют мечты:Везде воображаешь тыПриюты счастливых свиданий;Везде, везде перед тобойТвой искуситель роковой.
XVILove’s pangs Tattiana agonize.She seeks the garden in her need—Sudden she stops, casts down her eyesAnd cares not farther to proceed;Her bosom heaves whilst crimson huesWith sudden flush her cheeks suffuse,Barely to draw her breath she seems,Her eye with fire unwonted gleams.And now ’tis night, the guardian moonSails her allotted course on high,And from the misty woodland nighThe nightingale trills forth her tune;Restless Tattiana sleepless layAnd thus unto her nurse did say:
XVI.Тоска любви Татьяну гонит,И в сад идет она грустить,И вдруг недвижны очи клонит,И лень ей далее ступить.Приподнялася грудь, ланитыМгновенным пламенем покрыты,Дыханье замерло в устах,И в слухе шум, и блеск в очах…Настанет ночь; луна обходитДозором дальный свод небес,И соловей во мгле древесНапевы звучные заводит.Татьяна в темноте не спитИ тихо с няней говорит:
XVII“Nurse, ’tis so close I cannot rest.Open the window—sit by me.”“What ails thee, dear?”—“I feel depressed.Relate some ancient history.”“But which, my dear?—In days of yoreWithin my memory I boreMany an ancient legend whichIn monsters and fair dames was rich;But now my mind is desolate,What once I knew is clean forgot—Alas! how wretched now my lot!”“But tell me, nurse, can you relateThe days which to your youth belong?Were you in love when you were young?”—
XVII.«Не спится, няня: здесь так душно!Открой окно да сядь ко мне».— Что, Таня, что с тобой? — «Мне скучно,Поговорим о старине».— О чем же, Таня? Я, бывало,Хранила в памяти не малоСтаринных былей, небылицПро злых духов и про девиц;А нынче всё мне тёмно, Таня:Что знала, то забыла. Да,Пришла худая череда!Зашибло… — «Расскажи мне, няня,Про ваши старые года:Была ты влюблена тогда?»
XVIII“Alack! Tattiana,” she replied,“We never loved in days of old,My mother-in-law who lately diedHad killed me had the like been told.”“How came you then to wed a man?”—“Why, as God ordered! My IvanWas younger than myself, my light,For I myself was thirteen quite;The matchmaker a fortnight sped,Her suit before my parents pressing:At last my father gave his blessing,And bitter tears of fright I shed.Weeping they loosed my tresses longAnd led me off to church with song.”
XVIII.— И, полно, Таня! В эти летаМы не слыхали про любовь;А то бы согнала со светаМеня покойница свекровь. —«Да как же ты венчалась, няня?»— Так, видно, бог велел. Мой ВаняМоложе был меня, мой свет,А было мне тринадцать лет.Недели две ходила свахаК моей родне, и наконецБлагословил меня отец.Я горько плакала со страха,Мне с плачем косу расплели,Да с пеньем в церковь повели.
XIX“Then amongst strangers I was left—But I perceive thou dost not heed—”“Alas! dear nurse, my heart is cleft,Mortally sick I am indeed.Behold, my sobs I scarce restrain—”“My darling child, thou art in pain.—The Lord deliver her and save!Tell me at once what wilt thou have?I’ll sprinkle thee with holy water.—How thy hands burn!”—“Dear nurse, I’m well.I am—in love—you know—don’t tell!”“The Lord be with thee, O my daughter!”—And the old nurse a brief prayer saidAnd crossed with trembling hand the maid.
XIX.И вот ввели в семью чужую…Да ты не слушаешь меня… —«Ах, няня, няня, я тоскую,Мне тошно, милая моя:Я плакать, я рыдать готова!..»— Дитя мое, ты нездорова;Господь помилуй и спаси!Чего ты хочешь, попроси…Дай окроплю святой водою,Ты вся горишь… — «Я не больна:Я… знаешь, няня… влюблена»— Дитя мое, господь с тобою! —И няня девушку с мольбойКрестила дряхлою рукой.
XX“I am in love,” her whispers tellThe aged woman in her woe:“My heart’s delight, thou art not well.”—“I am in love, nurse! leave me now.”Behold! the moon was shining brightAnd showed with an uncertain lightTattiana’s beauty, pale with care,Her tears and her dishevelled hair;And on the footstool sitting downBeside our youthful heroine fair,A kerchief round her silver hairThe aged nurse in ample gown,Whilst all creation seemed to dreamEnchanted by the moon’s pale beam.
XX.«Я влюблена», — шептала сноваСтарушке с горестью она.— Сердечный друг, ты нездорова. —«Оставь меня: я влюблена».И между тем луна сиялаИ томным светом озарялаТатьяны бледные красы,И распущенные власы,И капли слез, и на скамейкеПред героиней молодой,С платком на голове седой,Старушку в длинной телогрейкеИ все дремало в тишинеПри вдохновительной луне.
XXIBut borne in spirit far awayTattiana gazes on the moon,And starting suddenly doth say:“Nurse, leave me. I would be alone.Pen, paper bring: the table tooDraw near. I soon to sleep shall go—Good-night.” Behold! she is alone!’Tis silent—on her shines the moon—Upon her elbow she reclines,And Eugene ever in her soulIndites an inconsiderate scrollWherein love innocently pines.Now it is ready to be sent—For whom, Tattiana, is it meant?
XXI.И сердцем далеко носиласьТатьяна, смотря на луну…Вдруг мысль в уме ее родилась…«Поди, оставь меня одну.Дай, няня, мне перо, бумагу,Да стол подвинь; я скоро лягу;Прости». И вот она одна.Всё тихо. Светит ей луна.Облокотясь, Татьяна пишет.И всё Евгений на уме,И в необдуманном письмеЛюбовь невинной девы дышет.Письмо готово, сложено…Татьяна! для кого ж оно?
XXIII have known beauties cold and rawAs Winter in their purity,Striking the intellect with aweBy dull insensibility,And I admired their common senseAnd natural benevolence,But, I acknowledge, from them fled;For on their brows I trembling readThe inscription o’er the gates of Hell“Abandon hope for ever here!”Love to inspire doth woe appearTo such—delightful to repel.Perchance upon the Neva e’enSimilar dames ye may have seen.
XXII.Я знал красавиц недоступных,Холодных, чистых, как зима,Неумолимых, неподкупных,Непостижимых для ума;Дивился я их спеси модной,Их добродетели природной,И, признаюсь, от них бежал,И, мнится, с ужасом читалНад их бровями надпись ада:Оставь надежду навсегда.Внушать любовь для них беда,Пугать людей для них отрада.Быть может, на брегах НевыПодобных дам видали вы.
XXIIIAmid submissive herds of menVirgins miraculous I see,Who selfishly unmoved remainAlike by sighs and flattery.But what astonished do I findWhen harsh demeanour hath consignedA timid love to banishment?—On fresh allurements they are bent,At least by show of sympathy;At least their accents and their wordsAppear attuned to softer chords;And then with blind credulityThe youthful lover once againPursues phantasmagoria vain.
XXIII.Среди поклонников послушныхДругих причудниц я видал,Самолюбиво равнодушныхДля вздохов страстных и похвал.И что ж нашел я с изумленьем?Они, суровым поведеньемПугая робкую любовь,Ее привлечь умели вновь,По крайней мере, сожаленьем,По крайней мере, звук речейКазался иногда нежней,И с легковерным ослепленьемОпять любовник молодойБежал за милой суетой.
XXIVWhy is Tattiana guiltier deemed?—Because in singleness of thoughtShe never of deception dreamedBut trusted the ideal she wrought?—Because her passion wanted art,Obeyed the impulses of heart?—Because she was so innocent,That Heaven her character had blentWith an imagination wild,With intellect and strong volitionAnd a determined disposition,An ardent heart and yet so mild?—Doth love’s incautiousness in herSo irremissible appear?
XXIV.За что ж виновнее Татьяна?За то ль, что в милой простотеОна не ведает обманаИ верит избранной мечте?За то ль, что любит без искусства,Послушная влеченью чувства,Что так доверчива она,Что от небес одаренаВоображением мятежным,Умом и волею живой,И своенравной головой,И сердцем пламенным и нежным?Ужели не простите ейВы легкомыслия страстей?
XXVO ye whom tender love hath painedWithout the ken of parents both,Whose hearts responsive have remainedTo the impressions of our youth,The all-entrancing joys of love—Young ladies, if ye ever stroveThe mystic lines to tear awayA lover’s letter might convey,Or into bold hands anxiouslyHave e’er a precious tress consigned,Or even, silent and resigned,When separation’s hour drew nigh,Have felt love’s agitated kissWith tears, confused emotions, bliss,—XXVIWith unanimity complete,Condemn not weak Tattiana mine;Do not cold-bloodedly repeatThe sneers of critics superfine;And you, O maids immaculate,Whom vice, if named, doth agitateE’en as the presence of a snake,I the same admonition make.Who knows? with love’s consuming flamePerchance you also soon may burn,Then to some gallant in your turnWill be ascribed by treacherous FameThe triumph of a conquest new.The God of Love is after you!XXVIIA coquette loves by calculation,Tattiana’s love was quite sincere,A love which knew no limitation,Even as the love of children dear.She did not think “procrastinationEnhances love in estimationAnd thus secures the prey we seek.His vanity first let us piqueWith hope and then perplexity,Excruciate the heart and lateWith jealous fire resuscitate,Lest jaded with satiety,The artful prisoner should seekIncessantly his chains to break.”
XXV.Кокетка судит хладнокровно,Татьяна любит не шутяИ предается безусловноЛюбви, как милое дитя.Не говорит она: отложим —Любви мы цену тем умножим,Вернее в сети заведем;Сперва тщеславие кольнемНадеждой, там недоуменьемИзмучим сердце, а потомРевнивым оживим огнем;А то, скучая наслажденьем,Невольник хитрый из оковВсечасно вырваться готов.
XXVIIII still a complication view,My country’s honour and reputeDemands that I translate for youThe letter which Tattiana wrote.At Russ she was by no means cleverAnd read our newspapers scarce ever,And in her native language shePossessed nor ease nor fluency,So she in French herself expressed.I cannot help it I declare,Though hitherto a lady ne’erIn Russ her love made manifest,And never hath our language proudIn correspondence been allowed.
XXVI.Еще предвижу затрудненья:Родной земли спасая честь,Я должен буду, без сомненья,Письмо Татьяны перевесть.Она по-русски плохо знала,Журналов наших не читала,И выражалася с трудомНа языке своем родном,Итак, писала по-французски…Что делать! повторяю вновь:Доныне дамская любовьНе изъяснялася по-русски,Доныне гордый наш языкК почтовой прозе не привык.
XXIXThey wish that ladies should, I hear,Learn Russian, but the Lord defend!I can’t conceive a little dearWith the “Well-Wisher” in her hand!I ask, all ye who poets are,Is it not true? the objects fair,To whom ye for unnumbered crimesHad to compose in secret rhymes,To whom your hearts were consecrate,—Did they not all the Russian tongueWith little knowledge and that wrongIn charming fashion mutilate?Did not their lips with foreign speechThe native Russian tongue impeach?
XXVII.Я знаю: дам хотят заставитьЧитать по-русски. Право, страх!Могу ли их себе представитьС «Благонамеренным»в руках!Я шлюсь на вас, мои поэты;Не правда ль: милые предметы,Которым, за свои грехи,Писали втайне вы стихи,Которым сердце посвящали,Не все ли, русским языкомВладея слабо и с трудом,Его так мило искажали,И в их устах язык чужойНе обратился ли в родной?
XXXGod grant I meet not at a ballOr at a promenade mayhap,A schoolmaster in yellow shawlOr a professor in tulle cap.As rosy lips without a smile,The Russian language I deem vileWithout grammatical mistakes.May be, and this my terror wakes,The fair of the next generation,As every journal now entreats,Will teach grammatical conceits,Introduce verse in conversation.But I—what is all this to me?Will to the old times faithful be.
XXVIII.Не дай мне бог сойтись на балеИль при разъезде на крыльцеС семинаристом в желтой шалеИль с академиком в чепце!Как уст румяных без улыбки,Без грамматической ошибкиЯ русской речи не люблю.Быть может, на беду мою,Красавиц новых поколенье,Журналов вняв молящий глас,К грамматике приучит нас;Стихи введут в употребленье;Но я… какое дело мне?Я верен буду старине.
XXXISpeech careless, incorrect, but soft,With inexact pronunciationRaises within my breast as oftAs formerly much agitation.Repentance wields not now her spellAnd gallicisms I love as wellAs the sins of my youthful daysOr Bogdanovitch’s sweet lays.But I must now employ my MuseWith the epistle of my fair;I promised!—Did I so?—Well, there!Now I am ready to refuse.I know that Parny’s tender penIs no more cherished amongst men.
XXIX.Неправильный, небрежный лепет,Неточный выговор речейПо прежнему сердечный трепетПроизведут в груди моей;Раскаяться во мне нет силы,Мне галлицизмы будут милы,Как прошлой юности грехи,Как Богдановича стихи.Но полно. Мне пора занятьсяПисьмом красавицы моей;Я слово дал, и что ж? ей-ейТеперь готов уж отказаться.Я знаю: нежного ПарниПеро не в моде в наши дни.
XXXIIBard of the “Feasts,” and mournful breast,If thou wert sitting by my side,With this immoderate requestI should alarm our friendship tried:In one of thine enchanting laysTo russify the foreign phraseOf my impassioned heroine.Where art thou? Come! pretensions mineI yield with a low reverence;But lonely beneath Finnish skiesWhere melancholy rocks ariseHe wanders in his indolence;Careless of fame his spirit highHears not my importunity!
XXX.Певец Пиров и грусти томной ,Когда б еще ты был со мной,Я стал бы просьбою нескромнойТебя тревожить, милый мой:Чтоб на волшебные напевыПереложил ты страстной девыИноплеменные слова.Где ты? приди: свои праваПередаю тебе с поклоном…Но посреди печальных скал,Отвыкнув сердцем от похвал,Один, под финским небосклоном,Он бродит, и душа егоНе слышит горя моего.
XXXIIITattiana’s letter I possess,I guard it as a holy thing,And though I read it with distress,I’m o’er it ever pondering.Inspired by whom this tenderness,This gentle daring who could guess?Who this soft nonsense could impart,Imprudent prattle of the heart,Attractive in its banefulness?I cannot understand. But lo!A feeble version read below,A print without the picture’s grace,Or, as it were, the Freischutz’ scoreStrummed by a timid schoolgirl o’er.Tattiana’s Letter to OnéguineI write to you! Is more required?Can lower depths beyond remain?’Tis in your power now, if desired,To crush me with a just disdain.But if my lot unfortunateYou in the least commiserateYou will not all abandon me.At first, I clung to secrecy:Believe me, of my present shameYou never would have heard the name,If the fond hope I could have fannedAt times, if only once a week,To see you by our fireside stand,To listen to the words you speak,Address to you one single phraseAnd then to meditate for daysOf one thing till again we met.’Tis said you are a misanthrope,In country solitude you mope,And we—an unattractive set—Can hearty welcome give alone.Why did you visit our poor place?Forgotten in the village lone,I never should have seen your faceAnd bitter torment never known.The untutored spirit’s pangs calmed downBy time (who can anticipate?)I had found my predestinate,Become a faithful wife and e’enA fond and careful mother been.Another! to none other IMy heart’s allegiance can resign,My doom has been pronounced on high,’Tis Heaven’s will and I am thine.The sum of my existence goneBut promise of our meeting gave,I feel thou wast by God sent downMy guardian angel to the grave.Thou didst to me in dreams appear,Unseen thou wast already dear.Thine eye subdued me with strange glance,I heard thy voice’s resonanceLong ago. Dream it cannot be!Scarce hadst thou entered thee I knew,I flushed up, stupefied I grew,And cried within myself: ’tis he!Is it not truth? in tones suppressedWith thee I conversed when I boreComfort and succour to the poor,And when I prayer to Heaven addressedTo ease the anguish of my breast.Nay! even as this instant fled,Was it not thou, O vision bright,That glimmered through the radiant nightAnd gently hovered o’er my head?Was it not thou who thus didst stoopTo whisper comfort, love and hope?Who art thou? Guardian angel sentOr torturer malevolent?Doubt and uncertainty decide:All this may be an empty dream,Delusions of a mind untried,Providence otherwise may deem—Then be it so! My destinyFrom henceforth I confide to thee!Lo! at thy feet my tears I pourAnd thy protection I implore.Imagine! Here alone am I!No one my anguish comprehends,At times my reason almost bends,And silently I here must die—But I await thee: scarce aliveMy heart with but one look revive;Or to disturb my dreams approachAlas! with merited reproach.’Tis finished. Horrible to read!With shame I shudder and with dread—But boldly I myself resign:Thine honour is my countersign!
XXXI.Письмо Татьяны предо мною;Его я свято берегу,Читаю с тайною тоскоюИ начитаться не могу.Кто ей внушал и эту нежность,И слов любезную небрежность?Кто ей внушал умильный вздор,Безумный сердца разговор,И увлекательный и вредный?Я не могу понять. Но вотНеполный, слабый перевод,С живой картины список бледный,Или разыгранный ФрейшицПерстами робких учениц:Письмо Татьяны к ОнегинуЯ к вам пишу – чего же боле?Что я могу еще сказать?Теперь, я знаю, в вашей волеМеня презреньем наказать.Но вы, к моей несчастной долеХоть каплю жалости храня,Вы не оставите меня.Сначала я молчать хотела;Поверьте: моего стыдаВы не узнали б никогда,Когда б надежду я имелаХоть редко, хоть в неделю разВ деревне нашей видеть вас,Чтоб только слышать ваши речи,Вам слово молвить, и потомВсе думать, думать об одномИ день и ночь до новой встречи.Но говорят, вы нелюдим;В глуши, в деревне всё вам скучно,А мы… ничем мы не блестим,Хоть вам и рады простодушно.Зачем вы посетили нас?В глуши забытого селеньяЯ никогда не знала б вас,Не знала б горького мученья.Души неопытной волненьяСмирив со временем (как знать?),По сердцу я нашла бы друга,Была бы верная супругаИ добродетельная мать.Другой!.. Нет, никому на светеНе отдала бы сердца я!То в вышнем суждено совете…То воля неба: я твоя;Вся жизнь моя была залогомСвиданья верного с тобой;Я знаю, ты мне послан Богом,До гроба ты хранитель мой…Ты в сновиденьях мне являлся,Незримый, ты мне был уж мил,Твой чудный взгляд меня томил,В душе твой голос раздавалсяДавно… нет, это был не сон!Ты чуть вошел, я вмиг узнала,Вся обомлела, запылалаИ в мыслях молвила: вот он!Не правда ль? я тебя слыхала:Ты говорил со мной в тиши,Когда я бедным помогалаИли молитвой услаждалаТоску волнуемой души?И в это самое мгновеньеНе ты ли, милое виденье,В прозрачной темноте мелькнул,Приникнул тихо к изголовью?Не ты ль, с отрадой и любовью,Слова надежды мне шепнул?Кто ты, мой ангел ли хранитель,Или коварный искуситель:Мои сомненья разреши.Быть может, это всё пустое,Обман неопытной души!И суждено совсем иное…Но так и быть! Судьбу моюОтныне я тебе вручаю,Перед тобою слезы лью,Твоей защиты умоляю…Вообрази: я здесь одна,Никто меня не понимает,Рассудок мой изнемогает,И молча гибнуть я должна.Я жду тебя: единым взоромНадежды сердца оживи,Иль сон тяжелый перерви,Увы, заслуженным укором!Кончаю! Страшно перечесть…Стыдом и страхом замираю…Но мне порукой ваша честь,И смело ей себя вверяю…
XXXIVTattiana moans and now she sighsAnd in her grasp the letter shakes,Even the rosy wafer driesUpon her tongue which fever bakes.Her head upon her breast declinesAnd an enchanting shoulder shinesFrom her half-open vest of night.But lo! already the moon’s lightIs waning. Yonder valley deepLooms gray behind the mist and mornSilvers the brook; the shepherd’s hornArouses rustics from their sleep.’Tis day, the family downstairs,But nought for this Tattiana cares.
XXXII.Татьяна то вздохнет, то охнет;Письмо дрожит в ее руке;Облатка розовая сохнетНа воспаленном языке.К плечу головушкой склонилась.Сорочка легкая спустиласьС ее прелестного плеча…Но вот уж лунного лучаСиянье гаснет. Там долинаСквозь пар яснеет. Там потокЗасеребрился; там рожокПастуший будит селянина.Вот утро: встали все давно,Моей Татьяне всё равно.
XXXVThe break of day she doth not see,But sits in bed with air depressed,Nor on the letter yet hath sheThe image of her seal impressed.But gray Phillippevna the doorOpened with care, and entering boreA cup of tea upon a tray.“’Tis time, my child, arise, I pray!My beauty, thou art ready too.My morning birdie, yesternightI was half silly with affright.But praised be God! in health art thou!The pains of night have wholly fled,Thy cheek is as a poppy red!”
XXXIII.Она зари не замечает,Сидит с поникшею главойИ на письмо не напираетСвоей печати вырезной.Но, дверь тихонько отпирая,Уж ей Филипьевна седаяПриносит на подносе чай.«Пора, дитя мое, вставай:Да ты, красавица, готова!О пташка ранняя моя!Вечор уж как боялась я!Да, слава богу, ты здорова!Тоски ночной и следу нет,Лицо твое как маков цвет».
XXXVI“Ah! nurse, a favour do for me!”—“Command me, darling, what you choose”—“Do not—you might—suspicious be;But look you—ah! do not refuse.”“I call to witness God on high—”“Then send your grandson quietlyTo take this letter to O— Well!Unto our neighbour. Mind you tell—Command him not to say a word—I mean my name not to repeat.”“To whom is it to go, my sweet?Of late I have been quite absurd,—So many neighbours here exist—Am I to go through the whole list?”
XXXIV.— Ах! няня, сделай одолженье. —«Изволь, родная, прикажи».— Не думай… право… подозренье…Но видишь… ах! не откажи. —«Мой друг, вот бог тебе порука».— Итак, пошли тихонько внукаС запиской этой к О… к тому…К соседу… да велеть ему —Чтоб он не говорил ни слова,Чтоб он не называл меня… —«Кому же, милая моя?Я нынче стала бестолкова.Кругом соседей много есть;Куда мне их и перечесть».
XXXVII“How dull you are this morning, nurse!”“My darling, growing old am I!In age the memory gets worse,But I was sharp in times gone by.In times gone by thy bare command—”“Oh! nurse, nurse, you don’t understand!What is thy cleverness to me?The letter is the thing, you see,—Onéguine’s letter!”—“Ah! the thing!Now don’t be cross with me, my soul,You know that I am now a fool—But why are your cheeks whitening?”“Nothing, good nurse, there’s nothing wrong,But send your grandson before long.”
XXXV.— Как недогадлива ты, няня! —«Сердечный друг, уж я стара,Стара: тупеет разум, Таня;А то, бывало, я востра,Бывало, слово барской воли…»— Ах, няня, няня! до того ли?Что нужды мне в твоем уме?Ты видишь, дело о письмеК Онегину. — «Ну, дело, дело,Не гневайся, душа моя,Ты знаешь, непонятна я…Да что ж ты снова побледнела?»— Так, няня, право ничего.Пошли же внука своего. —
XXXVIIINo answer all that day was borne.Another passed; ’twas just the same.Pale as a ghost and dressed since mornTattiana waits. No answer came!Olga’s admirer came that day:“Tell me, why doth your comrade stay?”The hostess doth interrogate:“He hath neglected us of late.”—Tattiana blushed, her heart beat quick—“He promised here this day to ride,”Lenski unto the dame replied,“The post hath kept him, it is like.”Shamefaced, Tattiana downward lookedAs if he cruelly had joked!
XXXVI.Но день протек, и нет ответа.Другой настал: все нет, как нет.Бледна как тень, с утра одета,Татьяна ждет: когда ж ответ?Приехал Ольгин обожатель.«Скажите: где же ваш приятель?»Ему вопрос хозяйки был.«Он что-то нас совсем забыл».Татьяна, вспыхнув, задрожала.— Сегодня быть он обещал,Старушке Ленской отвечал:Да, видно, почта задержала. —Татьяна потупила взор,Как будто слыша злой укор.
XXXIX’Twas dusk! Upon the table brightShrill sang the samovar at eve,The china teapot too ye mightIn clouds of steam above perceive.Into the cups already spedBy Olga’s hand distributedThe fragrant tea in darkling stream,And a boy handed round the cream.Tania doth by the casement lingerAnd breathes upon the chilly glass,Dreaming of what not, pretty lass,And traces with a slender fingerUpon its damp opacity,The mystic monogram, O. E.
XXXVII.Смеркалось; на столе блистаяШипел вечерний самовар.Китайский чайник нагревая;Под ним клубился легкий пар.Разлитый Ольгиной рукою,По чашкам темною струеюУже душистый чай бежал,И сливки мальчик подавал;Татьяна пред окном стояла,На стекла хладные дыша,Задумавшись, моя душа,Прелестным пальчиком писалаНа отуманенном стеклеЗаветный вензель О да Е.
XLIn the meantime her spirit sinks,Her weary eyes are filled with tears—A horse’s hoofs she hears—She shrinks!Nearer they come—Eugene appears!Ah! than a spectre from the deadMore swift the room Tattiana fled,From hall to yard and garden flies,Not daring to cast back her eyes.She fears and like an arrow rushesThrough park and meadow, wood and brake,The bridge and alley to the lake,Brambles she snaps and lilacs crushes,The flowerbeds skirts, the brook doth meet,Till out of breath upon a seat
XXXVIII.И между тем душа в ней ныла,И слез был полон томный взор.Вдруг топот!.. кровь ее застыла.Вот ближе! скачут… и на дворЕвгений! «Ах!» — и легче тениТатьяна прыг в другие сени,С крыльца на двор, и прямо в сад,Летит, летит; взглянуть назадНе смеет; мигом обежалаКуртины, мостики, лужок,Аллею к озеру, лесок,Кусты сирен переломала,По цветникам летя к ручью,И задыхаясь на скамью
XLIShe sank.—“He’s here! Eugene is here!Merciful God, what will he deem?”Yet still her heart, which torments tear,Guards fondly hope’s uncertain dream.She waits, on fire her trembling frame—Will he pursue?—But no one came.She heard of servant-maids the note,Who in the orchards gathered fruit,Singing in chorus all the while.(This by command; for it was found,However cherries might abound,They disappeared by stealth and guile,So mouths they stopt with song, not fruit—Device of rural minds acute!)The Maidens’ SongYoung maidens, fair maidens,Friends and companions,Disport yourselves, maidens,Arouse yourselves, fair ones.Come sing we in chorusThe secrets of maidens.Allure the young gallantWith dance and with song.As we lure the young gallant,Espy him approaching,Disperse yourselves, darlings,And pelt him with cherries,With cherries, red currants,With raspberries, cherries.Approach not to hearkenTo secrets of virgins,Approach not to gaze atThe frolics of maidens.
XXXIX.Упала…Упала…«Здесь он! здесь Евгений!О боже! что подумал он!»В ней сердце, полное мучений,Хранит надежды темный сон;Она дрожит и жаром пышет,И ждет: нейдет ли? Но не слышит.В саду служанки, на грядах,Сбирали ягоды в кустахИ хором по наказу пели(Наказ, основанный на том,Чтоб барской ягоды тайкомУста лукавые не ели,И пеньем были заняты:Затея сельской остроты!).Песня девушекДевицы, красавицы,Душеньки, подруженьки,Разыграйтесь, девицы,Разгуляйтесь, милые!Затяните песенку,Песенку заветную,Заманите молодцаК хороводу нашему.Как заманим молодца,Как завидим издали,Разбежимтесь, милые,Закидаем вишеньем,Вишеньем, малиною,Красною смородиной.Не ходи подслушиватьПесенки заветные,Не ходи подсматриватьИгры наши девичьи.
XLIIThey sang, whilst negligently seated,Attentive to the echoing sound,Tattiana with impatience waitedUntil her heart less high should bound—Till the fire in her cheek decreased;But tremor still her frame possessed,Nor did her blushes fade away,More crimson every moment they.Thus shines the wretched butterfly,With iridescent wing doth flapWhen captured in a schoolboy’s cap;Thus shakes the hare when suddenlyShe from the winter corn espiesA sportsman who in covert lies.
XL.Они поют, и с небреженьемВнимая звонкий голос их,Ждала Татьяна с нетерпеньем,Чтоб трепет сердца в ней затих,Чтобы прошло ланит пыланье.Но в персях то же трепетанье,И не проходит жар ланит,Но ярче, ярче лишь горит…Так бедный мотылек и блещетИ бьется радужным крылом,Плененный школьным шалуномТак зайчик в озиме трепещет,Увидя вдруг издалекаВ кусты припадшего стрелка.
XLIIIBut finally she heaves a sigh,And rising from her bench proceeds;But scarce had turned the corner nigh,Which to the neighbouring alley leads,When Eugene like a ghost did riseBefore her straight with roguish eyes.Tattiana faltered, and becameScarlet as burnt by inward flame.But this adventure’s consequenceTo-day, my friends, at any rate,I am not strong enough to state;I, after so much eloquence,Must take a walk and rest a bit—Some day I’ll somehow finish it.
XLI.Но наконец она вздохнулаИ встала со скамьи своей;Пошла, но только повернулаВ аллею, прямо перед ней,Блистая взорами, ЕвгенийСтоит подобно грозной тени,И, как огнем обожжена,Остановилася она.Но следствия нежданной встречиСегодня, милые друзья,Пересказать не в силах я;Мне должно после долгой речиИ погулять и отдохнуть:Докончу после как-нибудь.