Chapter Four · Глава четвертая

Rural Life‘La Morale est dans la nature des choses.’—Necker

La morale est dans la nature des choses.Necker

IThe less we love a lady fairThe easier ’tis to gain her grace,And the more surely we ensnareHer in the pitfalls which we place.Time was when cold seduction stroveTo swagger as the art of love,Everywhere trumpeting its feats,Not seeking love but sensual sweets.But this amusement delicateWas worthy of that old baboon,Our fathers used to dote upon;The Lovelaces are out of date,Their glory with their heels of redAnd long perukes hath vanishèd.

VII.Чем меньше женщину мы любим,Тем легче нравимся мы ей,И тем ее вернее губимСредь обольстительных сетей.Разврат, бывало, хладнокровныйНаукой славился любовной,Сам о себе везде трубяИ наслаждаясь не любя.Но эта важная забаваДостойна старых обезьянХваленых дедовских времян:Ловласов обветшала славаСо славой красных каблуковИ величавых париков.

IIFor who imposture can endure,A constant harping on one tune,Serious endeavours to assureWhat everybody long has known;Ever to hear the same repliesAnd overcome antipathiesWhich never have existed, e’enIn little maidens of thirteen?And what like menaces fatigues,Entreaties, oaths, fictitious fear,Epistles of six sheets or near,Rings, tears, deceptions and intrigues,Aunts, mothers and their scrutiny,And husbands’ tedious amity?

VIII.Кому не скучно лицемерить,Различно повторять одно,Стараться важно в том уверить,В чем все уверены давно,Всё те же слышать возраженья,Уничтожать предрассужденья,Которых не было и нетУ девочки в тринадцать лет!Кого не утомят угрозы,Моленья, клятвы, мнимый страх,Записки на шести листах,Обманы, сплетни, кольца, слезы,Надзоры теток, матерей,И дружба тяжкая мужей!

IIISuch were the musings of Eugene.He in the early years of lifeHad a deluded victim beenOf error and the passions’ strife.By daily life deteriorated,Awhile this beauty captivated,And that no longer could inspire.Slowly exhausted by desire,Yet satiated with success,In solitude or worldly din,He heard his soul’s complaint within,With laughter smothered weariness:And thus he spent eight years of time,Destroyed the blossom of his prime.

IX.Так точно думал мой Евгений.Он в первой юности своейБыл жертвой бурных заблужденийИ необузданных страстей.Привычкой жизни избалован,Одним на время очарован,Разочарованный другим,Желаньем медленно томим,Томим и ветреным успехом,Внимая в шуме и в тишиРоптанье вечное души,Зевоту подавляя смехом:Вот как убил он восемь лет,Утратя жизни лучший цвет.

IVThough beauty he no more adored,He still made love in a queer way;Rebuffed—as quickly reassured,Jilted—glad of a holiday.Without enthusiasm he metThe fair, nor parted with regret,Scarce mindful of their love and guile.Thus a guest with composure willTo take a hand at whist oft come:He takes his seat, concludes his game,And straight returning whence he came,Tranquilly goes to sleep at home,And in the morning doth not knowWhither that evening he will go.

X.В красавиц он уж не влюблялся,А волочился как-нибудь;Откажут — мигом утешался;Изменят — рад был отдохнуть.Он их искал без упоенья,А оставлял без сожаленья,Чуть помня их любовь и злость.Так точно равнодушный гостьНа вист вечерний приезжает,Садится; кончилась игра:Он уезжает со двора,Спокойно дома засыпаетИ сам не знает поутру,Куда поедет ввечеру.

VHowever, Tania’s letter reading,Eugene was touched with sympathy;The language of her girlish pleadingAroused in him sweet reverie.He called to mind Tattiana’s grace,Pallid and melancholy face,And in a vision, sinless, bright,His spirit sank with strange delight.May be the empire of the sense,Regained authority awhile,But he desired not to beguileSuch open-hearted innocence.But to the garden once againWherein we lately left the twain.

XI.Но, получив посланье Тани,Онегин живо тронут был:Язык девических мечтанийВ нем думы роем возмутил;И вспомнил он Татьяны милойИ бледный цвет и вид унылый;И в сладостный, безгрешный сонДушою погрузился он,Быть может, чувствий пыл старинныйИм на минуту овладел;Но обмануть он не хотелДоверчивость души невинной.Теперь мы в сад перелетим,Где встретилась Татьяна с ним.

VITwo minutes they in silence spent,Onéguine then approached and said:“You have a letter to me sent.Do not excuse yourself. I readConfessions which a trusting heartMay well in innocence impart.Charming is your sincerity,Feelings which long had ceased to beIt wakens in my breast again.But I came not to adulate:Your frankness I shall compensateBy an avowal just as plain.An ear to my confession lend;To thy decree my will I bend.

XII.Минуты две они молчали,Но к ней Онегин подошелИ молвил: «вы ко мне писали,Не отпирайтесь. Я прочелДуши доверчивой признанья,Любви невинной излиянья;Мне ваша искренность мила;Она в волненье привелаДавно умолкнувшие чувства;Но вас хвалить я не хочу;Я за нее вам отплачуПризнаньем также без искусства;Примите исповедь мою:Себя на суд вам отдаю.

VII“If the domestic hearth could bless—My sum of happiness contained;If wife and children to possessA happy destiny ordained:If in the scenes of home I mightE’en for an instant find delight,Then, I say truly, none but theeI would desire my bride to be—I say without poetic phrase,Found the ideal of my youth,Thee only would I choose, in truth,As partner of my mournful days,Thee only, pledge of all things bright,And be as happy—as I might.

XIII.Когда бы жизнь домашним кругомЯ ограничить захотел;Когда б мне быть отцом, супругомПриятный жребий повелел;Когда б семейственной картинойПленился я хоть миг единый, —То верно б, кроме вас одной,Невесты не искал иной.Скажу без блесток мадригальных:Нашед мой прежний идеал,Я верно б вас одну избралВ подруги дней моих печальных,Всего прекрасного в залог,И был бы счастлив… сколько мог!

VIII“But strange am I to happiness;’Tis foreign to my cast of thought;Me your perfections would not bless;I am not worthy them in aught;And honestly ’tis my beliefOur union would produce but grief.Though now my love might be intense,Habit would bring indifference.I see you weep. Those tears of yoursTend not my heart to mitigate,But merely to exasperate;Judge then what roses would be ours,What pleasures Hymen would prepareFor us, may be for many a year.

XIV.Но я не создан для блаженства;Ему чужда душа моя;Напрасны ваши совершенства:Их вовсе недостоин я.Поверьте (совесть в том порукой),Супружество нам будет мукой.Я, сколько ни любил бы вас,Привыкнув, разлюблю тотчас;Начнете плакать: ваши слезыНе тронут сердца моего,А будут лишь бесить его.Судите ж вы, какие розыНам заготовит ГименейИ, может быть, на много дней.

IX“What can be drearier than the house,Wherein the miserable wifeDeplores a most unworthy spouseAnd leads a solitary life?The tiresome man, her value knowing,Yet curses on his fate bestowing,Is full of frigid jealousy,Mute, solemn, frowning gloomily.Such am I. This did ye expect,When in simplicity ye wroteYour innocent and charming noteWith so much warmth and intellect?Hath fate apportioned unto theeThis lot in life with stern decree?

XV.Что может быть на свете хужеСемьи, где бедная женаГрустит о недостойном мужеИ днем и вечером одна;Где скучный муж, ей цену зная(Судьбу, однако ж, проклиная),Всегда нахмурен, молчалив,Сердит и холодно-ревнив!Таков я. И того ль искалиВы чистой, пламенной душой,Когда с такою простотой,С таким умом ко мне писали?Ужели жребий вам такойНазначен строгою судьбой?

X“Ideas and time ne’er backward move;My soul I cannot renovate—I love you with a brother’s love,Perchance one more affectionate.Listen to me without disdain.A maid hath oft, may yet againReplace the visions fancy drew;Thus trees in spring their leaves renewAs in their turn the seasons roll.’Tis evidently Heaven’s willYou fall in love again. But still—Learn to possess more self-control.Not all will like myself proceed—And thoughtlessness to woe might lead.”

XVI.Мечтам и годам нет возврата;Не обновлю души моей…Я вас люблю любовью братаИ, может быть, еще нежней.Послушайте ж меня без гнева:Сменит не раз младая деваМечтами легкие мечты;Так деревцо свои листыМеняет с каждою весною.Так, видно, небом суждено.Полюбите вы снова: но…Учитесь властвовать собою;Не всякий вас, как я, поймет;К беде неопытность ведет».

XIThus did our friend Onéguine preach:Tattiana, dim with tears her eyes,Attentive listened to his speech,All breathless and without replies.His arm he offers. Mute and sad(Mechanically, let us add),Tattiana doth accept his aid;And, hanging down her head, the maidAround the garden homeward hies.Together they returned, nor wordOf censure for the same incurred;The country hath its libertiesAnd privileges nice allowed,Even as Moscow, city proud.

XVII.Так проповедовал Евгений.Сквозь слез не видя ничего,Едва дыша, без возражений,Татьяна слушала его.Он подал руку ей. Печально(Как говорится, машинально)Татьяна, молча, оперлась,Головкой томною склонясь;Пошли домой вкруг огорода;Явились вместе, и никтоНе вздумал им пенять на то:Имеет сельская свободаСвои счастливые права,Как и надменная Москва.

XIIConfess, O ye who this peruse,Onéguine acted very wellBy poor Tattiana in the blues;’Twas not the first time, I can tellYou, he a noble mind disclosed,Though some men, evilly disposed,Spared him not their asperities.His friends and also enemies(One and the same thing it may be)Esteemed him much as the world goes.Yes! every one must have his foes,But Lord! from friends deliver me!The deuce take friends, my friends, amendsI’ve had to make for having friends!

XVIII.Вы согласитесь, мой читатель,Что очень мило поступилС печальной Таней наш приятель;Не в первый раз он тут явилДуши прямое благородство,Хотя людей недоброхотствоВ нем не щадило ничего:Враги его, друзья его(Что, может быть, одно и то же)Его честили так и сяк.Врагов имеет в мире всяк,Но от друзей спаси нас, боже!Уж эти мне друзья, друзья!Об них недаром вспомнил я.

XIIIBut how? Quite so. Though I dismissDark, unavailing reverie,I just hint, in parenthesis,There is no stupid calumnyBorn of a babbler in a loftAnd by the world repeated oft,There is no fishmarket retortAnd no ridiculous report,Which your true friend with a sweet smileWhere fashionable circles meetA hundred times will not repeat,Quite inadvertently meanwhile;And yet he in your cause would striveAnd loves you as—a relative!

XIX.А что? Да так. Я усыпляюПустые, черные мечты;Я только в скобках замечаю,Что нет презренной клеветы,На чердаке вралем рожденнойИ светской чернью ободренной,Что нет нелепицы такой,Ни эпиграммы площадной,Которой бы ваш друг с улыбкой,В кругу порядочных людей,Без всякой злобы и затей,Не повторил сто крат ошибкой;А впрочем, он за вас горой:Он вас так любит… как родной!

XIVAhem! Ahem! My reader noble,Are all your relatives quite well?Permit me; is it worth the troubleFor your instruction here to tellWhat I by relatives conceive?These are your relatives, believe:Those whom we ought to love, caress,With spiritual tenderness;Whom, as the custom is of men,We visit about Christmas Day,Or by a card our homage pay,That until Christmas comes againThey may forget that we exist.And so—God bless them, if He list.

XX.Гм! гм! Читатель благородный,Здорова ль ваша вся родня?Позвольте: может быть, угодноТеперь узнать вам от меня,Что значит именно родные.Родные люди вот какие:Мы их обязаны ласкать,Любить, душевно уважатьИ, по обычаю народа,О Рождестве их навещать,Или по почте поздравлять,Чтоб остальное время годаНе думали о нас они…И так, дай бог им долги дни!

XVIn this the love of the fair sexBeats that of friends and relatives:In love, although its tempests vex,Our liberty at least survives:Agreed! but then the whirl of fashion,The natural fickleness of passion,The torrent of opinion,And the fair sex as light as down!Besides the hobbies of a spouseShould be respected throughout lifeBy every proper-minded wife,And this the faithful one allows,When in as instant she is lost,—Satan will jest, and at love’s cost.

XXI.Зато любовь красавиц нежныхНадежней дружбы и родства:Над нею и средь бурь мятежныхВы сохраняете права.Конечно так. Но вихорь моды,Но своенравие природы,Но мненья светского поток…А милый пол, как пух, легок.К тому ж и мнения супругаДля добродетельной женыВсегда почтенны быть должны;Так ваша верная подругаБывает вмиг увлечена:Любовью шутит сатана.

XVIOh! where bestow our love? Whom trust?Where is he who doth not deceive?Who words and actions will adjustTo standards in which we believe?Oh! who is not calumnious?Who labours hard to humour us?To whom are our misfortunes griefAnd who is not a tiresome thief?My venerated reader, oh!Cease the pursuit of shadows vain,Spare yourself unavailing painAnd all your love on self bestow;A worthy object ’tis, and wellI know there’s none more amiable.

XXII.Кого ж любить? Кому же верить?Кто не изменит нам один?Кто все дела, все речи меритУслужливо на наш аршин?Кто клеветы про нас не сеет?Кто нас заботливо лелеет?Кому порок наш не беда?Кто не наскучит никогда?Призрака суетный искатель,Трудов напрасно не губя,Любите самого себя,Достопочтенный мой читатель!Предмет достойный: ничегоЛюбезней верно нет его.

XVIIBut from the interview what flowed?Alas! It is not hard to guess.The insensate fire of love still glowedNor discontinued to distressA spirit which for sorrow yearned.Tattiana more than ever burnedWith hopeless passion: from her bedSweet slumber winged its way and fled.Her health, life’s sweetness and its bloom,Her smile and maidenly repose,All vanished as an echo goes.Across her youth a shade had come,As when the tempest’s veil is drawnAcross the smiling face of dawn.

XXIII.Что было следствием свиданья?Увы, не трудно угадать!Любви безумные страданьяНе перестали волноватьМладой души, печали жадной;Нет, пуще страстью безотраднойТатьяна бедная горит;Ее постели сон бежит;Здоровье, жизни цвет и сладость,Улыбка, девственный покой,Пропало все, что звук пустой,И меркнет милой Тани младость:Так одевает бури теньЕдва рождающийся день.

XVIIIAlas! Tattiana fades away,Grows pale and sinks, but nothing says;Listless is she the livelong dayNor interest in aught betrays.Shaking with serious air the head,In whispers low the neighbours said:’Tis time she to the altar went!But enough! Now, ’tis my intentThe imagination to enlivenWith love which happiness extends;Against my inclination, friends,By sympathy I have been driven.Forgive me! Such the love I bearMy heroine, Tattiana dear.

XXIV.Увы, Татьяна увядает,Бледнеет, гаснет и молчит!Ничто ее не занимает,Ее души не шевелит.Качая важно головою,Соседи шепчут меж собою:Пора, пора бы замуж ей!..Но полно. Надо мне скорейРазвеселить воображеньеКартиной счастливой любви.Невольно, милые мои,Меня стесняет сожаленье;Простите мне: я так люблюТатьяну милую мою!

XIXVladimir, hourly more a slaveTo youthful Olga’s beauty bright,Into delicious bondage gaveHis ardent soul with full delight.Always together, eventideFound them in darkness side by side,At morn, hand clasped in hand, they roveAround the meadow and the grove.And what resulted? Drunk with love,But with confused and bashful air,Lenski at intervals would dare,If Olga smilingly approve,Dally with a dishevelled tressOr kiss the border of her dress.

XXV.Час от часу плененный болеКрасами Ольги молодой,Владимир сладостной неволеПредался полною душой.Он вечно с ней. В ее покоеОни сидят в потемках двое;Они в саду, рука с рукой,Гуляют утренней порой;И что ж? Любовью упоенный,В смятенье нежного стыда,Он только смеет иногда,Улыбкой Ольги ободренный,Развитым локоном игратьИль край одежды целовать.

XXTo Olga frequently he wouldSome nice instructive novel read,Whose author nature understoodBetter than Chateaubriand didYet sometimes pages two or three(Nonsense and pure absurdity,For maiden’s hearing deemed unfit),He somewhat blushing would omit:Far from the rest the pair would creepAnd (elbows on the table) theyA game of chess would often play,Buried in meditation deep,Till absently Vladimir tookWith his own pawn alas! his rook!

XXVI.Он иногда читает ОлеНравоучительный роман,В котором автор знает болеПрироду, чем Шатобриан,А между тем две, три страницы(Пустые бредни, небылицы,Опасные для сердца дев)Он пропускает, покраснев.Уединясь от всех далеко,Они над шахматной доской,На стол облокотясь, поройСидят, задумавшись глубоко,И Ленской пешкою ладьюБерет в рассеяньи свою.

XXIHomeward returning, he at homeIs occupied with Olga fair,An album, fly-leaf of the tome,He leisurely adorns for her.Landscapes thereon he would design,A tombstone, Aphrodite’s shrine,Or, with a pen and colours fit,A dove which on a lyre doth sit;The “in memoriam” pages sought,Where many another hand had signedA tender couplet he combined,A register of fleeting thought,A flimsy trace of musings pastWhich might for many ages last.

XXVII.Поедет ли домой; и домаОн занят Ольгою своей.Летучие листки альбомаПрилежно украшает ей:То в них рисует сельски виды,Надгробный камень, храм Киприды,Или на лире голубкаПером и красками слегка;То на листках воспоминаньяПониже подписи другихОн оставляет нежный стих,Безмолвный памятник мечтанья,Мгновенной думы долгий след,Все тот же после многих лет.

XXIISurely ye all have overhauledA country damsel’s album trim,Which all her darling friends have scrawledFrom first to last page to the rim.Behold! orthography despising,Metreless verses recognizingBy friendship how they were abused,Hewn, hacked, and otherwise ill-used.Upon the opening page ye find:Qu’ecrirer-vouz sur ces tablettes?Subscribed, toujours à vous, Annette;And on the last one, underlined:_Who in thy love finds more delightBeyond this may attempt to write_.

XXVIII.Конечно, вы не раз видалиУездной барышни альбом,Что все подружки измаралиС конца, с начала и кругом.Сюда, назло правописанью,Стихи без меры, по преданьюВ знак дружбы верной внесены,Уменьшены, продолжены.На первом листике встречаешьQu’écrirez-vous sur ces tablettes;И подпись: t. à v. Annette;А на последнем прочитаешь:«Кто любит более тебя,Пусть пишет далее меня».

XXIIIInfallibly you there will findTwo hearts, a torch, of flowers a wreath,And vows will probably be signed:Affectionately yours till death.Some army poet therein mayHave smuggled his flagitious lay.In such an album with delightI would, my friends, inscriptions write,Because I should be sure, meanwhile,My verses, kindly meant, would earnDelighted glances in return;That afterwards with evil smileThey would not solemnly debateIf cleverly or not I prate.

XXIX.Тут непременно вы найдетеДва сердца, факел и цветки;Тут верно клятвы вы прочтетеВ любви до гробовой доски;Какой-нибудь пиит армейскойТут подмахнул стишок злодейской.В такой альбом, мои друзья,Признаться, рад писать и я,Уверен будучи душою,Что всякий мой усердный вздорЗаслужит благосклонный взор,И что потом с улыбкой злоюНе станут важно разбирать,Остро иль нет я мог соврать.

XXIVBut, O ye tomes without compare,Which from the devil’s bookcase start,Albums magnificent which scareThe fashionable rhymester’s heart!Yea! although rendered beauteousBy Tolstoy’s pencil marvellous,Though Baratynski verses penned,The thunderbolt on you descend!Whene’er a brilliant courtly damePresents her quarto amiably,Despair and anger seize on me,And a malicious epigramTrembles upon my lips from spite,—And madrigals I’m asked to write!

XXX.Но вы, разрозненные томыИз библиотеки чертей,Великолепные альбомы,Мученье модных рифмачей,Вы, украшенные проворноТолстого кистью чудотворнойИль Баратынского пером,Пускай сожжет вас божий гром!Когда блистательная дамаМне свой in-quarto подает,И дрожь и злость меня берет,И шевелится эпиграммаВо глубине моей души,А мадригалы им пиши!

XXVBut Lenski madrigals ne’er wroteIn Olga’s album, youthful maid,To purest love he tuned his noteNor frigid adulation paid.What never was remarked or heardOf Olga he in song averred;His elegies, which plenteous streamed,Both natural and truthful seemed.Thus thou, Yazykoff, dost ariseIn amorous flights when so inspired,Singing God knows what maid admired,And all thy precious elegies,Sometime collected, shall relateThe story of thy life and fate.

XXXI.Не мадригалы Ленской пишетВ альбоме Ольги молодой;Его перо любовью дышет,Не хладно блещет остротой;Что ни заметит, ни услышитОб Ольге, он про то и пишет:И полны истины живойТекут элегии рекой.Так ты, Языков вдохновенный,В порывах сердца своего,Поёшь, бог ведает, кого,И свод элегий драгоценныйПредставит некогда тебеВсю повесть о твоей судьбе.XXXII.Но тише! Слышишь? Критик строгойПовелевает сбросить намЭлегии венок убогой,И нашей братье рифмачамКричит: «да перестаньте плакать,И все одно и то же квакать,Жалеть о прежнем, о былом:Довольно, пойте о другом!»— Ты прав, и верно нам укажешьТрубу, личину и кинжал,И мыслей мертвый капиталОтвсюду воскресить прикажешь:Не так ли, друг? — Ничуть. Куда!«Пишите оды, господа,XXXIII.Как их писали в мощны годы,Как было встарь заведено…»— Одни торжественные оды!И, полно, друг; не все ль равно?Припомни, что сказал сатирик!Чужого толка хитрый лирикУжели для тебя сноснейУнылых наших рифмачей? —«Но все в элегии ничтожно;Пустая цель ее жалка;Меж тем цель оды высокаИ благородна…» Тут бы можноПоспорить нам, но я молчу;Два века ссорить не хочу.

XXVISince Fame and Freedom he adored,Incited by his stormy MuseOdes Lenski also had outpoured,But Olga would not such peruse.When poets lachrymose reciteBeneath the eyes of ladies brightTheir own productions, some insistNo greater pleasure can existJust so! that modest swain is blestWho reads his visionary themeTo the fair object of his dream,A beauty languidly at rest,Yes, happy—though she at his sideBy other thoughts be occupied.

XXXIV.Поклонник славы и свободы,В волненьи бурных дум своихВладимир и писал бы оды,Да Ольга не читала их.Случалось ли поэтам слезнымЧитать в глаза своим любезнымСвои творенья? Говорят,Что в мире выше нет наград.И впрямь, блажен любовник скромный,Читающий мечты своиПредмету песен и любви,Красавице приятно-томной!Блажен… хоть, может быть, онаСовсем иным развлечена.

XXVIIBut I the products of my Muse,Consisting of harmonious lays,To my old nurse alone peruse,Companion of my childhood’s days.Or, after dinner’s dull repast,I by the button-hole seize fastMy neighbour, who by chance drew near,And breathe a drama in his ear.Or else (I deal not here in jokes),Exhausted by my woes and rhymes,I sail upon my lake at timesAnd terrify a swarm of ducks,Who, heard the music of my lay,Take to their wings and fly away.

XXXV.Но я плоды моих мечтанийИ гармонических затейЧитаю только старой няне,Подруге юности моей,Да после скучного обедаКо мне забредшего соседа,Поймав нежданно за полу,Душу трагедией в углу,Или (но это кроме шуток),Тоской и рифмами томим,Бродя над озером моим,Пугаю стадо диких уток:Вняв пенью сладкозвучных строф,Они слетают с берегов.

XXVIIIBut to Onéguine! A propos!Friends, I must your indulgence pray.His daily occupations, lo!Minutely I will now portray.A hermit’s life Onéguine led,At seven in summer rose from bed,And clad in airy costume tookHis course unto the running brook.There, aping Gulnare’s bard, he spannedHis Hellespont from bank to bank,And then a cup of coffee drank,Some wretched journal in his hand;Then dressed himself...(*)[Note: Stanza left unfinished by the author.]

XXXVI. XXXVII.А что ж Онегин? Кстати, братья!Терпенья вашего прошу:Его вседневные занятьяЯ вам подробно опишу.Онегин жил анахоретом;В седьмом часу вставал он летомИ отправлялся налегкеК бегущей под горой реке;Певцу Гюльнары подражая,Сей Геллеспонт переплывал,Потом свой кофе выпивал,Плохой журнал перебирая,И одевался…

XXIXSound sleep, books, walking, were his bliss,The murmuring brook, the woodland shade,The uncontaminated kissOf a young dark-eyed country maid,A fiery, yet well-broken horse,A dinner, whimsical each course,A bottle of a vintage whiteAnd solitude and calm delight.Such was Onéguine’s sainted life,And such unconsciously he led,Nor marked how summer’s prime had fledIn aimless ease and far from strife,The curse of commonplace delight.And town and friends forgotten quite.

XXXVIII. XXXIX.Прогулки, чтенье, сон глубокий,Лесная тень, журчанье струй,Порой белянки черноокойМладой и свежий поцелуй,Узде послушный конь ретивый,Обед довольно прихотливый,Бутылка светлого вина,Уединенье, тишина:Вот жизнь Онегина святая;И нечувствительно он ейПредался, красных летних днейВ беспечной неге не считая,Забыв и город, и друзей,И скуку праздничных затей.

XXXThis northern summer of our own,On winters of the south a skit,Glimmers and dies. This is well known,Though we will not acknowledge it.Already Autumn chilled the sky,The tiny sun shone less on highAnd shorter had the days become.The forests in mysterious gloomWere stripped with melancholy sound,Upon the earth a mist did lieAnd many a caravan on highOf clamorous geese flew southward bound.A weary season was at hand—November at the gate did stand.

XL.Но наше северное лето,Карикатура южных зим,Мелькнет и нет: известно это,Хоть мы признаться не хотим.Уж небо осенью дышало,Уж реже солнышко блистало,Короче становился день,Лесов таинственная сеньС печальным шумом обнажалась,Ложился на поля туман,Гусей крикливых караванТянулся к югу: приближаласьДовольно скучная пора;Стоял ноябрь уж у двора.

XXXIThe morn arises foggy, cold,The silent fields no peasant nears,The wolf upon the highways boldWith his ferocious mate appears.Detecting him the passing horseSnorts, and his rider bends his courseAnd wisely gallops to the hill.No more at dawn the shepherd willDrive out the cattle from their shed,Nor at the hour of noon with soundOf horn in circle call them round.Singing inside her hut the maidSpins, whilst the friend of wintry night,The pine-torch, by her crackles bright.

XLI.Встает заря во мгле холодной;На нивах шум работ умолк;С своей волчихою голоднойВыходит на дорогу волк;Его почуя, конь дорожныйХрапит — и путник осторожныйНесется в гору во весь дух;На утренней заре пастухНе гонит уж коров из хлева,И в час полуденный в кружокИх не зовет его рожок;В избушке распевая, деваПрядет, и, зимних друг ночей,Трещит лучинка перед ней.

XXXIIAlready crisp hoar frosts imposeO’er all a sheet of silvery dust(Readers expect the rhyme of rose,There! take it quickly, if ye must).Behold! than polished floor more niceThe shining river clothed in ice;A joyous troop of little boysEngrave the ice with strident noise.A heavy goose on scarlet feet,Thinking to float upon the stream,Descends the bank with care extreme,But staggers, slips, and falls. We greetThe first bright wreathing storm of snowWhich falls in starry flakes below.

XLII.И вот уже трещат морозыИ серебрятся средь полей…(Читатель ждет уж рифмы розы;На, вот возьми ее скорей!)Опрятней модного паркетаБлистает речка, льдом одета.Мальчишек радостный народКоньками звучно режет лед;На красных лапках гусь тяжелый,Задумав плыть по лону вод,Ступает бережно на лед,Скользит и падает; веселыйМелькает, вьется первый снег,Звездами падая на брег.

XXXIIIHow in the country pass this time?Walking? The landscape tires the eyeIn winter by its blank and dimAnd naked uniformity.On horseback gallop o’er the steppe!Your steed, though rough-shod, cannot keepHis footing on the treacherous rimeAnd may fall headlong any time.Alone beneath your rooftree stayAnd read De Pradt or Walter Scott!Keep your accounts! You’d rather not?Then get mad drunk or wroth; the dayWill pass; the same to-morrow try—You’ll spend your winter famously!

XLIII.В глуши что делать в эту пору?Гулять? Деревня той поройНевольно докучает взоруОднообразной наготой.Скакать верхом в степи суровой?Но конь, притупленной подковойНеверный зацепляя лед,Того и жди, что упадет.Сиди под кровлею пустынной,Читай: вот Прадт, вот W. Scott.Не хочешь? — поверяй расход,Сердись иль пей, и вечер длинныйКой-как пройдет, и завтра тож,И славно зиму проведешь.

XXXIVA true Childe Harold my EugeneTo idle musing was a prey;At morn an icy bath withinHe sat, and then the livelong day,Alone within his habitationAnd buried deep in meditation,He round the billiard-table stalked,The balls impelled, the blunt cue chalked;When evening o’er the landscape looms,Billiards abandoned, cue forgot,A table to the fire is brought,And he waits dinner. Lenski comes,Driving abreast three horses gray.“Bring dinner now without delay!”

XLIV.Прямым Онегин Чильд ГарольдомВдался в задумчивую лень:Со сна садится в ванну со льдом,И после, дома целый день,Один, в расчеты погруженный,Тупым кием вооруженный,Он на бильярде в два шараИграет с самого утра.Настанет вечер деревенский:Бильярд оставлен, кий забыт,Перед камином стол накрыт,Евгений ждет: вот едет ЛенскойНа тройке чалых лошадей;Давай обедать поскорей!

XXXVUpon the table in a triceOf widow Clicquot or MoetA blessed bottle, placed in ice,For the young poet they display.Like Hippocrene it scatters light,Its ebullition foaming white(Like other things I could relate)My heart of old would captivate.The last poor obol I was worth—Was it not so?—for thee I gave,And thy inebriating waveFull many a foolish prank brought forth;And oh! what verses, what delights,Delicious visions, jests and fights!

XLV.Вдовы Клико или МоэтаБлагословенное виноВ бутылке мерзлой для поэтаНа стол тотчас принесено.Оно сверкает Ипокреной;Оно своей игрой и пеной(Подобием того-сего)Меня пленяло: за негоПоследний бедный лепт, бывало,Давал я. Помните ль, друзья?Его волшебная струяРождала глупостей не мало,А сколько шуток и стихов,И споров, и веселых снов!

XXXVIAlas! my stomach it betraysWith its exhilarating flow,And I confess that now-a-daysI prefer sensible Bordeaux.To cope with Ay no more I dare,For Ay is like a mistress fair,Seductive, animated, bright,But wilful, frivolous, and light.But thou, Bordeaux, art like the friendWho in the agony of griefIs ever ready with relief,Assistance ever will extend,Or quietly partake our woe.All hail! my good old friend Bordeaux!

XLVI.Но изменяет пеной шумнойОно желудку моему,И я Бордо благоразумныйУж нынче предпочел ему.К Аи я больше не способен;Аи любовнице подобенБлестящей, ветреной, живой,И своенравной, и пустой…Но ты, Бордо, подобен другу,Который, в горе и в беде,Товарищ завсегда, везде,Готов нам оказать услугуИль тихий разделить досуг.Да здравствует Бордо, наш друг!

XXXVIIThe fire sinks low. An ashy cloakThe golden ember now enshrines,And barely visible the smokeUpward in a thin stream inclines.But little warmth the fireplace lends,Tobacco smoke the flue ascends,The goblet still is bubbling bright—Outside descend the mists of night.How pleasantly the evening jogsWhen o’er a glass with friends we prateJust at the hour we designateThe time between the wolf and dogs—I cannot tell on what pretence—But lo! the friends to chat commence.

XLVII.Огонь потух; едва золоюПодернут уголь золотой;Едва заметною струеюВиется пар, и теплотойКамин чуть дышит. Дым из трубокВ трубу уходит. Светлый кубокЕще шипит среди стола.Вечерняя находит мгла…(Люблю я дружеские вракиИ дружеский бокал винаПорою той, что названаПора меж волка и собаки,А почему, не вижу я.)Теперь беседуют друзья:

XXXVIII“How are our neighbours fair, pray tell,Tattiana, saucy Olga thine?”—“The family are all quite well—Give me just half a glass of wine—They sent their compliments—but oh!How charming Olga’s shoulders grow!Her figure perfect grows with time!She is an angel! We sometimeMust visit them. Come! you must own,My friend, ’tis but to pay a debt,For twice you came to them and yetYou never since your nose have shown.But stay! A dolt am I who speak!They have invited you this week.”

XLVIII.«Ну, что соседки? Что Татьяна?Что Ольга резвая твоя?»— Налей еще мне полстакана…Довольно, милый… Вся семьяЗдорова; кланяться велели.Ах, милый, как похорошелиУ Ольги плечи, что за грудь!Что за душа!.. Когда-нибудьЗаедем к ним; ты их обяжешь;А то, мой друг, суди ты сам:Два раза заглянул, а тамУж к ним и носу не покажешь.Да вот… какой же я болван!Ты к ним на той неделе зван. —

XXXIX“Me?”—“Yes! It is Tattiana’s fêteNext Saturday. The LàrinaTold me to ask you. Ere that dateMake up your mind to go there.”—“Ah!It will be by a mob besetOf every sort and every set!”—“Not in the least, assured am I!”—“Who will be there?”—“The family.Do me a favour and appear.Will you?”—“Agreed.”—“I thank you, friend,”And saying this Vladimir drainedHis cup unto his maiden dear.Then touching Olga they departIn fresh discourse. Such, love, thou art!

XLIX.«Я?» — Да, Татьяны имениныВ субботу. Олинька и матьВелели звать, и нет причиныТебе на зов не приезжать. —«Но куча будет там народуИ всякого такого сброду…»— И, никого, уверен я!Кто будет там? своя семья.Поедем, сделай одолженье!Ну, что ж? — «Согласен».Ну, что ж?— Как ты мил! —При сих словах он осушилСтакан, соседке приношенье,Потом разговорился вновьПро Ольгу: такова любовь!

XLHe was most gay. The happy dateIn three weeks would arrive for them;The secrets of the marriage stateAnd love’s delicious diademWith rapturous longing he awaits,Nor in his dreams anticipatesHymen’s embarrassments, distress,And freezing fits of weariness.Though we, of Hymen foes, meanwhile,In life domestic see a stringOf pictures painful harrowing,A novel in Lafontaine’s style,My wretched Lenski’s fate I mourn,He seemed for matrimony born.

L.Он весел был. Чрез две неделиНазначен был счастливый срок.И тайна брачныя постелиИ сладостной любви венокЕго восторгов ожидали.Гимена хлопоты, печали,Зевоты хладная чредаЕму не снились никогда.Меж тем как мы, враги Гимена,В домашней жизни зрим одинРяд утомительных картин,Роман во вкусе Лафонтена…Мой бедный Ленский, сердцем онДля оной жизни был рожден.

XLIHe was beloved: or say at least,He thought so, and existence charmed.The credulous indeed are blest,And he who, jealousy disarmed,In sensual sweets his soul doth steepAs drunken tramps at nightfall sleep,Or, parable more flattering,As butterflies to blossoms cling.But wretched who anticipates,Whose brain no fond illusions daze,Who every gesture, every phraseIn true interpretation hates:Whose heart experience icy madeAnd yet oblivion forbade.

LI.Он был любим… по крайней мереТак думал он, и был счастлив.Стократ блажен, кто предан вере,Кто, хладный ум угомонив,Покоится в сердечной неге,Как пьяный путник на ночлеге,Или, нежней, как мотылек,В весенний впившийся цветок;Но жалок тот, кто всё предвидит,Чья не кружится голова,Кто все движенья, все словаВ их переводе ненавидит,Чье сердце опыт остудилИ забываться запретил!