Supplementary remarks on the cult of the past as the common principle of Chinese life. – The metaphysical reduction of this principle to absurdity in the teaching of Lao-tzu. – The main propositions of the Tao-te-king and their internal contradictions.
Дополнительные замечания о культе прошедшего, как общем принципе китайской жизни. – Метафизическое доведение этого принципа до абсурда в учении Лао-цзы. – Главные положения тао-те-кинга и их внутренние противоречия.
We have seen that the religious principle of family life and of the state order in China is one and the same: the cult of the past, the deification of the dead. Just as the private family worships its own past in the person of its domestic ancestors, so the all-Chinese family of the Middle Kingdom deifies its national and state past in the cult of Heaven or of the "hundred spirits". The natural mediator between this deified past and present life is, in the family, the father – as the person nearest to the dead, as the first among the living to be a candidate for the ancestors; and just such a mediator between the national and state past and the present is naturally the sovereign – as the common father of the all-Chinese family, as the only person standing in a direct and immediate relation to Heaven – the Son of Heaven par excellence.
Мы видели, что религиозный принцип семейной жизни и государственного строя в Китае один и тот же: культ прошедшего, обоготворение умерших. Как частная семья поклоняется своему прошлому в лице домашних предков, так всекитайская семья Срединного Царства боготворит свое национально-государственное прошлое в культе неба или "ста духов". Естественным посредником между этим боготворимым прошлым и настоящею жизнью является в семье отец – как ближайшее лицо к умершим, как первый между живыми кандидат в предки; таким же посредником между национально-государственным прошлым и настоящим естественно является государь – как общий отец всекитайской семьи, как единственное лицо, находящееся в прямом и непосредственном отношении к небу – сын неба по преимуществу.
"Just as the master of a house reports to the ancestors on the affairs of his household, so likewise do sovereigns report to their ancestors not only on family occurrences, but also on the circumstances of the government of the empire. In ancient times the emperors undertook absolutely nothing of any importance without previously informing the ancestors: whether they set out to survey the empire, whether they held a diet of appanage princes, whether they went hunting, and so forth, they always notified their departed ancestors of it".
"Подобно тому, как хозяин докладывает предкам о делах своего семейства, так и государи докладывают своим предкам не только о фамильных происшествиях, но и об обстоятельствах управления империей. В древности императоры не предпринимали решительно ничего сколько-нибудь важного без предварительного сообщения предкам: отправлялись ли обозревать империю, делали ли сейм удельных князей, ехали ли на охоту и пр., они всегда уведомляли об этом своих усопших предков".
"If a sovereign," says Wu-tzu, "has to undertake an important matter, he must first betake himself to the temple of his ancestors in order to notify them of what he intends to do, he must have recourse to divinations and see whether the heavenly signs are favourable; if everything portends a prosperous outcome of the matter, the sovereign may boldly undertake it".
"Если государю, – говорит У-цзы, – следует предпринять важное дело, он должен отправиться сперва в храм своих предков, чтобы уведомить их о том, что он хочет делать, должен прибегнуть к гаданиям и посмотреть, благоприятны ли небесные знамения; если все предвещает благополучный исход дела, государь смело может предпринимать его".
"Reports to the ancestors are not an empty formality, and not all of them are founded upon some sort of allegorism: living men, in bringing this or that circumstance to the knowledge of the departed, desire to know their will, desire to receive from them counsel and a guiding instruction". This they attain by means of divinations and various magical methods. Thus, receiving in good time reports of all that happens in the family and revealing their binding will, the departed ancestors are the true rulers of their descendants living upon the earth and of the whole people.
"Доклады предкам не пустая формальность и не все основаны на каком-нибудь аллегоризме: живые люди, доводя о том или другом обстоятельстве до сведения усопших, желают знать их волю, желают получить от них совет, руководящее наставление". Они этого достигают посредством гаданий и разных магических способов. Таким образом, своевременно получая доклады обо всем происходящем в семействе и обнаруживая свою обязательную волю, усопшие предки являются истинными властителями живущих на земле их потомков и всего народа.
But if the past, in the person of the deceased ancestors and through their representatives – the fathers of families and the father of the state – really governs the actual life of men; if the ancestors by individual acts of their will decide particular questions of family and state life, then the general order and direction of this life likewise receive their norms and ideals from that same past, from those same ancestors, as bearers of ancient wisdom, as the founders of tradition. The father of the state with his learned officials, and the fathers of families, are not only priests and rulers but also teachers; and their teaching is not their own personal invention, but the primordial traditional wisdom coming from the ancestors, from the sages of antiquity. The ideals of the Chinaman belong wholly to the past, he looks backwards and not forwards, and if, like Confucius, he busies himself about reforms, those reforms present themselves to him merely as the removal of pernicious innovations, as the most complete return to the olden time.
Но если прошедшее в лице умерших предков и посредством их представителей – отцов семейств и отца государства – реально управляет действительною жизнью людей; если предки единичными актами своей воли разрешают отдельные вопросы семейной и государственной жизни, то и общий строй и направление этой жизни получает свои нормы и идеалы из того же прошедшего, от тех же предков, как носителей древней мудрости, как родоначальников предания. Отец государства со своими учеными чиновниками и отцы семейств суть не только жрецы и правители, но и учителя; учение же их не есть их личное измышление, – а исконная традиционная мудрость, идущая от предков, от мудрецов древности. Идеалы китайца всецело принадлежат прошедшему, он смотрит назад, а не вперед, и если, подобно Конфуцию, хлопочет о реформах, то эти реформы представляются ему лишь как устранение пагубных нововведений, как полнейшее возвращение к старине.
But this very conservatism, this exclusive predilection for the traditional foundations of life, served China as the starting-point for the development of a speculative thought wholly Chinese in its essential character, yet at the same time representing such a self-absorption of the national spirit that in it all practical motives of life are finally lost, and all human relations merge in a primordial indistinction. Chineseness, like every limited principle, if absolute significance be given it, leads to absurdity and destroys itself. This reduction to absurdity was accomplished for the Chinese principle in the doctrine of the greatest and perhaps the only speculative philosopher of the yellow race – Lao-tzu.
Но самый этот консерватизм, это исключительное пристрастие к традиционным основам жизни послужило Китаю исходною точкою для развития умозрительной мысли совершенно китайской по своему существенному характеру, но вместе с тем представляющей такое самоуглубление национального духа, при котором окончательно теряются всякие практические мотивы жизни, и все человеческие отношения сливаются в первобытном безразличии. Китаизм, как и всякое ограниченное начало, если ему придать абсолютное значение, приводит к нелепости и само себя разрушает. Это доведение до абсурда совершилось для китайского принципа в доктрине величайшего и, может быть, единственного умозрительного философа желтой расы – Лао-цзы.
As a speculative philosopher, Lao-tzu seeks an absolute principle; as a true Chinaman, he seeks it exclusively in the past – he seeks, consequently, an unconditional past, such a one as precedes all that exists. Neither the object of the private cult – the deceased ancestors of the family – nor the object of the state cult – Heaven, or the hundred spirits – can satisfy such an absolute requirement: both the ancestors and Heaven represent only a relative past, they themselves have originated, they have something preceding them behind them. But what is required is that which precedes everything, itself having nothing preceding it. Such an absolute presupposition of every actual and determinate being is pure possibility, or the indeterminate potentiality of being, which in itself is equal to non-being.
Как умозрительный философ, Лао-цзы ищет абсолютного начала; как истый Китаец, он ищет его исключительно в прошедшем, – он ищет, следовательно, безусловного прошедшего, такого, которое предшествует всему существующему. Ни предмет частного культа – усопшие предки семьи, ни предмет культа государственного – небо, или сто духов, не могут удовлетворить такого абсолютного требования: и предки, и небо представляют лишь относительное прошедшее, они сами произошли, имеют за собою нечто им предшествующее. А требуется то, что всему предшествует, само не имея ничего предшествующего. Такое абсолютное предположение всякого действительного и определенного бытия есть чистая возможность или неопределенная потенция бытия, которая сама по себе равна небытию.
"All things in the world," says Lao-tzu, "were born of being, but being itself was born of non-being".
"Все вещи на свете, говорит Лао-цзы, родились из бытия, само же бытие родилось из небытия".
This negative force of all that exists Lao-tzu calls the tao, which in its most immediate sense means way. Since everything proceeds from non-being and everything returns into it again, it is the common way of all that exists. "Resolution into non-being – that is the movement of the tao, impotence – that is the action of the tao", the tao is emptiness. You look at it and do not see it: it is called colourless. You listen to it and do not hear it: it is called soundless. You touch it and do not reach it: it is called bodiless. The first unconditional principle of all that exists has in itself no positive determination or name whatsoever, it is the unsaid or the unutterable. With a name, as the pure potentiality of being, or the way which all that exists traverses, the tao is the common mother of all things and beings and the "mysterious female" (in the translation of Stanislas Julien – la femelle mysterieuse ).
Эту отрицательную силу всего существующего Лао-цзы называет тао, что ближайшим образом значит путь. Так как все происходит из небытия и в него же все возвращается, то оно есть общий путь всего существующего. "Разрешение в небытие – вот движение тао, немощь – вот действие тао", тао есть пустота. На него смотришь и не видишь: его называют бесцветным. Его слушаешь и не слышишь: его называют беззвучным. Его осязаешь и не достигаешь: его называют бестелесным. Первое безусловное начало всего существующего не имеет само по себе никакого положительного определения или имени, оно есть несказанное или неизреченное. С именем как чистая потенция бытия, или путь, которым проходит все существующее, тао есть общая мать всех вещей и существ и "таинственная самка" (по переводу Stanislas Julien – la femelle mysterieuse ).
Whatever the absolute principle of all that exists is, such likewise is the final practical ideal for man. Understanding the tao as the absence of actual being, Lao-tzu consistently asserts that for us too non-being is truly preferable to being. "He," says he, "who does not concern himself with living is wiser than he who prizes life". If the tao is empty and inactive, if it, in Lao-tzu's expression, "constantly exercises itself in inaction", then in this same consists the ideal of the sage. "The only thing I fear," says Lao-tzu, "is to be active". "The man who knows the tao does not speak; he who speaks does not know the tao. The man who knows the tao shuts his lips, he closes his ears and eyes, he suppresses his activity, he renounces all ties, he tempers his light, he likens himself to idiots: then one may say that he resembles the tao; he is inaccessible to favour and to disfavour, to gain and to loss, to honour and to dishonour, and that is why he is the most honoured man in the whole universe". "He who has attained to the summit of emptiness firmly preserves his peace". As the tao "constantly exercises itself in inaction, so the holy man makes inaction his occupation, his instructions consist in silence". "For the silent man attains to inaction". And inaction is the true goal of the sage, who knows that "the absence of desires procures peace", while every quality and every action cause suffering and harm.
Каково абсолютное начало всего сущего, таков же и окончательный практический идеал для человека. Понимая тао, как отсутствие действительного бытия, Лао-цзы последовательно утверждает, что и для нас небытие поистине предпочтительнее бытия. "Тот, – говорит он, – кто не заботится о том, чтобы жить, мудрее того, кто ценит жизнь". Если тао пусто и бездейственно, если оно, по выражению Лао-цзы, "постоянно упражняется в бездействии", то в этом же состоит и идеал мудреца. "Единственная вещь, которой я боюсь, – говорит Лао-цзы, – это быть деятельным". "Человек, знающий тао, не говорит; тот, кто говорит, не знает тао. Человек, который знает тао, замыкает свои уста, он закрывает уши и глаза, он подавляет свою деятельность, он отрешается от всех связей, он умеряет свой свет, он уподобляется идиотам: тогда можно сказать, что он похож на тао; он недоступен для милости и для немилости, для выгоды и для убытка, для чести и бесчестья, поэтому-то он и есть самый почетный человек во всей вселенной". "Тот, кто достиг до верха пустоты, твердо хранит покой". Как тао "постоянно упражняется в бездействии, так и святой человек делает из бездействия свое занятие, наставления его заключаются в молчании". "Ибо безмолвный достигает бездействия". А бездействие есть настоящая цель мудреца, знающего, что "отсутствие желании доставляет покои", а всякое качество и всякое действие причиняют страдание и вред.
"The tao is something indeterminate and confused", and therefore the holy man too, who likens himself to the tao, can have no constant and unchanging convictions – he holds to the wavering opinions of the crowd. He enters into no struggle whatever. And indeed, why should he struggle against anyone or anything, when he ought to have no determinate opinions and not even feelings. "Heaven and earth have no particular predilection or liking for anything whatsoever; they look upon all creatures as upon a straw dummy, the holy man relates himself to everything in no other way".
"Тaо есть нечто неопределенное и смутное", а потому и святой человек, уподобляющийся тао, не может иметь никаких постоянных и неизменных убеждений, – он держится колеблющихся мнений толпы. Он не вступает ни в какую борьбу. Да и из-за чего ему бороться против кого-нибудь или чего-нибудь, когда у него не должно быть никаких определенных мнений и даже чувств. "Небо и земля не имеют никакого особенного пристрастия или приязни к чему бы то ни было; они смотрят на все твари, как на соломенное чучело, не иначе относится ко всему и святой человек".
But if for the true sage, according to Lao-tzu, both the life of the heart and practical activity, towards which he can have no impulses whatsoever, are closed, then the theoretical domain is taken from him in exactly the same way – the activity of the mind. The Chinese philosopher is wholly consistent in this. If the true principle of everything is absolute indistinction, then for uniting or conforming oneself with such a principle the path of thought and knowledge is least of all suitable; for these activities consist precisely in emerging from primordial indistinction, in affirming certain determinations and distinctions. The state of the thinking and knowing mind is the direct opposite of the state of the tao. "He who knows the tao," says Lao-tzu, "cannot be a scholar, and he who is a scholar does not know the tao. – If a man rids himself of the light of the mind, he can become free from all impotence. – Renounce learning, and you will be rid of sorrow".
Но если для истинного мудреца, согласно Лао-цзы, закрыта и жизнь сердца и практическая деятельность, к которой у него не может быть никаких побуждений, то у него точно так же отнимается и область теоретическая, – деятельность ума. Китайский философ в этом вполне последователен. Если истинное начало всего есть абсолютное безразличие, то для соединения или сообразования себя с таким началом, путь мышления и познания годится менее всего; ибо эти деятельности состоят именно в выходе из первобытного безразличия, в утверждении известных определений и различий. Состояние мыслящего и познающего ума есть прямая противоположность состоянию тао. "Тот, кто знает тао, – говорит Лао-цзы, – не может быть ученым, а кто учен, тот не знает тао. – Если человек избавится от света ума, то он может стать свободным от всякой немощи. – Откажись от ученья, и избавишься от печали".
Enmity against reason and science is characteristic of many mystical thinkers. But with Lao-tzu, as a true Chinaman, this principled obscurantism has a peculiar character and a special significance. Giving himself up to the most extreme abstractions, he nevertheless feels himself a member of the "hundred families" and does not cease to think of the practical interest of his people. In denying reason and science he has in view not only the plunging of the personal spirit into the absolute indistinction of the tao – no, he recommends simple ignorance to the whole people as the true social ideal. He asserts in the most decided manner that enlightenment brings men nothing but harm, and that the good government of a kingdom must be founded exclusively upon the ignorance of the people. "The wise and holy man constantly and in every way concerns himself with making the people wholly ignorant and devoid of desires. He takes care that knowing men shall not dare to act, he applies inaction to everything, and then everything is governed in the best possible manner".
Вражда против разума и науки свойственна многим мыслителям-мистикам. Но у Лао-цзы, как настоящего Китайца, этот принципиальный обскурантизм имеет своеобразный характер и особенное значение. Предаваясь самым крайним отвлеченностям, он все-таки чувствует себя членом "ста семейств" и не перестает думать о практическом интересе своего народа. Отрицая разум и науку, он имеет в виду не только погружение личного духа в абсолютное безразличие тао, – нет, он рекомендует всему народу простое невежество как истинный социальный идеал. Он самым решительным образом утверждает, что просвещение приносит людям только вред, и что хорошее управление царством должно основываться исключительно на народном невежестве. "Мудрый и святой человек постоянно и всячески заботится о том, чтобы сделать народ вполне невежественным и лишенным желаний. Он старается, чтобы люди знающие не смели действовать, он ко всему прилагает бездействие, и тогда все управляется самым лучшим образом".
"If you," Lao-tzu addresses himself to statesmen, "if you renounce wisdom and cast away prudence, the people will become a hundred times happier; if you renounce humaneness and cast away justice, the people will return to filial piety and to parental love; if you renounce skill and cast away acquisition, thieves and robbers will disappear from among the people. If I governed the people, I would make it return to the use of knotted cords. If my people lived so close to another people that the crowing of cocks and the barking of dogs could be heard between them, even then not one man of my people would wish to cross the border and visit the neighbours".
"Если вы, – обращается Лао-цзы к государственным людям, – если вы откажетесь от мудрости и бросите благоразумие, то народ станет во сто раз счастливее; если вы откажетесь от человеколюбия и бросите справедливость, то народ вернется к сыновнему благочестию и к родительской любви; если вы откажетесь от уменья и бросите приобретение, в народе исчезнут воры и разбойники. Если б я управлял народом, то я заставил бы его вернуться к употреблению тесемок с узлами. Если бы мой народ жил так близко от другого народа, что между ними был бы слышен крик петухов и собачий лай, все-таки ни один человек из моего народа не захотел бы перейти границу и побывать у соседей".
This striving after primordial simplicity is bound up with the all-Chinese cult of the past, and this cult itself is founded, for Lao-tzu, upon the thought of primordial indistinction. "The realm of the tao," says he, "is in the past. Only by observing the tao of ancient times can one govern the existences of the present".
Это стремление к первобытной простоте связано с общекитайским культом прошедшего, а самый этот культ основывается для Лао-цзы на мысли о первоначальном безразличии. "Царство тао, – говорит он, – в прошедшем. Только соблюдая тао древних времен можно управлять нынешними существованиями".
Every emergence from primordial simplicity and emptiness, every complication of forms and determination of relations, is a falling away from the tao and can lead only to the worse. Thought and knowledge are evil, for by them desires and sorrows are multiplied. Evil are the laws, for the more laws there are, the more thieves. Evil, finally, is morality itself, for it is merely a transition from blessed indistinction to violence and offence. "When men lost the tao, they acquired virtue; having lost virtue, they acquired humaneness; having lost humaneness, they acquired justice; having lost justice, they acquired politeness; losing politeness, they acquire violence".
Всякий выход из первобытной простоты и пустоты, всякое осложнение форм и определение отношений есть отпадение от тао и может приводить только к худшему. Мышление и познание суть зло, ибо ими умножаются желания и печали. Зло – законы, ибо чем больше законов, тем больше воров. Зло, наконец, и сама нравственность, ибо она лишь переход от блаженного безразличия к насилию и обиде. "Когда люди потеряли тао, они приобрели добродетель; потеряв добродетель, они приобрели человеколюбие; потеряв человеколюбие, приобрели справедливость; потеряв справедливость, приобрели вежливость; теряя вежливость, приобретают насилие".
Thus, having theoretically deepened the Chinese cult of the past, having dug down, so to speak, by the great power of his personal mind to the ultimate foundations of the national world-view, and having laid bare these foundations from various extraneous and accidental accretions, Lao-tzu thereby discovered the radical and essential untenability of this Chinese conservatism and traditionalism. Absolute emptiness, or indistinction, as a speculative principle, and the negation of life, knowledge and progress, as the necessary practical conclusion – such is the essence of Chineseness raised to an exclusive and consistent system. Giving all rights to the past alone, it contains a principled negation of the present and the future in humanity.
Таким образом, углубив теоретически китайский культ прошлого, дорывшись, так сказать, великою силой своего личного ума до последних основ национального миросозерцания и обнажив эти основы от разных посторонних и случайных наслоений, Лао-цзы тем самым обнаружил коренную и существенную несостоятельность этого китайского консерватизма и традиционализма. Абсолютная пустота или безразличие, как умозрительный принцип, и отрицание жизни, знания и прогресса, как необходимый практический вывод – вот сущность китаизма, возведенного в исключительную и последовательную систему. Отдавая все права одному прошедшему, он заключат в себе принципиальное отрицание настоящего и будущего в человечестве.
The teaching of Lao-tzu, who attempted to raise Chineseness to the level of an absolute principle, does not require refutation: it destroys itself by the obvious impossibility of fulfilling its demands. First of all, Lao-tzu himself could not fulfil them. He denied the "light of the mind", being himself a profound and subtle thinker. He considered learning to be the root of evil, and he had disciples, he founded a whole philosophical school. He dreamed of the return of the "knotted cords" and nevertheless took care to perpetuate his thoughts in a book by means of more perfect methods of writing. This contradiction between word and deed in the teacher would not, of course, as yet constitute a decisive argument against the teaching. But the demands of the Tao-te-king, unfulfilled by Lao-tzu himself, were unfulfillable in general. In the first place, if the people has already emerged from the state of primordial simplicity, that happened from certain natural causes which cannot be removed by the preaching of obscurantism alone: to demand of a people that it renounce civilisation and return to barbarism is the same as to demand of an oak that it become an acorn again. And in the second place, apart from its real impracticability, such a demand is also logically unsound; let us grant that a people which has attained a certain degree of civilisation is further removed from the tao (that is, from absolute indistinction) than a barbarous people; but this difference is only relative. And not only men who use knotted cords, but even perfect savages are still in a state not corresponding to the tao: they have feelings and desires, they think, act and struggle. The ideal of absolute indistinction consistently requires not only the negation of civilised life, but the abolition of all life. On such an absurd and fantastic demand the prudent people of the Middle Kingdom could not come to rest. A rectilinear and unconditionally consistent carrying through of any principle whatsoever, even of its own Chinese one, is not at all in the spirit
Учение Лао-цзы, пытавшегося возвести китаизм на степень абсолютного принципа, не требует опровержения: оно само себя разрушает очевидною невозможностью осуществить свои требования. Прежде всего их не мог осуществить сам Лао-цзы. Он отрицал "свет ума", будучи сам глубоким и тонким мыслителем. Он считал учение корнем зла и имел учеников, основал целую философскую школу. Он мечтал о возвращении "тесемок с узлами" и, однако, позаботился увековечить свои мысли в книге посредством более совершенных способов письма. Это противоречие между словом и делом у учителя не составляло бы еще, конечно, решительного аргумента против учения. Но требования Тао-те-кинга, не исполненные самим Лао-цзы, были неисполнимы вообще. Во-первых, если народ уже вышел из состояния первобытной простоты, то это произошло по каким-нибудь естественным причинам, которые не могут быть устранены одною проповедью обскурантизма: требовать от народа, чтобы он отказался от цивилизации и возвратился к варварству, – это все равно, что требовать от дуба, чтобы он стал опять желудем. А во-вторых, помимо своей реальной неосуществимости, такое требование и логически несостоятельно; допустим, что народ, достигший известной степени цивилизации, более удален от тао (т.е. от абсолютного безразличия), нежели народ варварский; но ведь эта разница только относительная. И не только люди, употребляющие тесемки с узлами, но и совершенные дикари находятся все-таки в состоянии несоответствующем тао: они имеют чувства и желания, они мыслят, действуют и борются. Идеал абсолютного безразличия последовательно требует не только отрицания цивилизованной жизни, но упразднения всякой жизни. На подобном нелепом и фантастическом требовании не мог остановиться благоразумный народ Срединного Царства. Прямолинейное и безусловно последовательное проведение какого-нибудь принципа, хотя бы своего собственного китайского, вовсе не в духе
of the Chinese. But it would likewise not be in their spirit to renounce their fundamental principle – the cult of the past – for the sake of its inner untruth. When in the philosophy of Lao-tzu the pernicious extreme of Chineseness was laid bare, the genius of this tenacious people demanded a compromise between its own principle and the practical conditions of life. The compromise sought for appeared in the teaching of Confucius, the true representative of Chinese wisdom and Chinese ideals.
Китайцев. Но также не в их духе было бы и отказаться от своего основного начала – культа прошедшего, ради его внутренней неистинности. Когда в философии Лао-цзы обнажилась пагубная крайность китаизма, гений этого живучего народа потребовал компромисса между своим собственным принципом и практическими условиями жизни. Искомый компромисс явился в учении Конфуция, настоящего представителя китайской мудрости и китайских идеалов.