LADY. You must admit that your soured-milk policy becomes exceedingly tedious à la longue.
Дама. Согласитесь, что ваша политика простокваши à la longue становится скучной.
POLITICIAN (offended). If I hadn’t been interrupted, I would have finished my subject long ago and made way for someone more entertaining.
Политик (обиженно). Если бы меня не прерывали, я давно бы уже исчерпал предмет и уступил бы слово более занимательному собеседнику.
LADY. Please don’t take me seriously. I was only joking. On the contrary, I think you have been very witty... for your age and position.
Дама. Ну, не обижайтесь. Я пошутила. Напротив, по-моему, вы даже очень остроумны… для вашего возраста и положения.
POLITICIAN. As I was saying, we share the rest of Europe’s aim of reforming Turkey along cultural lines, and have no special independent policy now, nor can we have one. We must admit, however, that our relative backwardness in social development, industry, and trade means Russia cannot yet contribute very much to this common work of civilising the Turkish Empire. Of course we cannot now retain the foremost importance we enjoyed as a military state. Predominance does not come for nothing; it must be earned. We earned our military importance through real wars and victories, rather than mere bluff. Likewise, our importance in the work of civilisation must be earned through real work and success in peaceful occupations. Just as the Turks had to yield to our military victories, they will now yield to those who prove strongest in peaceful progress. What, then, remains for us to do? You will scarcely find anyone now so blatantly insane as to believe that the mere ideal of imaginatively raising the cross over St. Sophia is itself a greater force than the Germans’ actual superiority.
Политик. Так я сказал, что теперь мы солидарны с прочею Европой в задаче культурного преобразования Турции и что никакой особой политики у нас тут нет и быть не может. Приходится, к сожалению, прибавить, что, вследствие нашей сравнительной отсталости в гражданском, промышленном и торговом отношениях, доля участия России в этом общем деле цивилизования Турецкой империи не может быть пока очень значительною. То первостепенное значение, которое принадлежало нашему отечеству как государству военному, не может, конечно, сейчас же остаться за нами. Оно не дается даром, его нужно заслужить. Свою военную значительность мы заслужили не хвастливыми словами, а действительными походами и битвами; так и культурную свою значительность мы должны заслужить действительными трудами и успехами на мирных поприщах. Если турки уступали нашим военным победам, то на почве мирной цивилизации они, конечно, уступят тем, которые в этом всех сильнее. И что же нам тут делать? Та степень слабоумия, которая позволяет действительным, трудовым преимуществам немцев противопоставлять воображаемый крест на Ая-Софии, едва ли и встречается теперь где-нибудь.
GENERAL. The point is that this cross must not remain a mere ideal.
Генерал. Да вот в том-то и дело, чтобы крест этот не был воображаемым.
POLITICIAN. But who will materialise it for you? Until you find a means of doing that, our national ambition, within the reasonable limits in which one can acknowledge that feeling at all, demands only that we redouble our efforts to catch up with other nations where we lag behind. That would recover the time and effort wasted on various Slav committees and similar poisonous nonsense. Besides, although we are still powerless in Turkey, we can already take a leading role in civilising Central Asia, and especially the Far East, where world history seems to be shifting its centre of gravity. Thanks to her geographical position and other favourable conditions, Russia can do more there than any other nation, except, of course, England. Our policy must therefore aim at a lasting, friendly understanding with England, so that our cooperation in the work of civilisation never turns into senseless hostility and unworthy rivalry.
Политик. Так кто же вам его материализует? А пока вы такого медиума не нашли, единственное, что требуется нашим национальным самолюбием,— в тех разумных пределах, в каких это чувство вообще допустимо,— удвоить усилия, чтобы скорее догнать другие нации, в чем мы от них отстали, и наверстать время и силы, потерянные на разные славянские комитеты и прочие вредные пустяки. Притом если в Турции мы пока бессильны, то нам можно уже теперь играть первостепенную культурную роль в Средней Азии и особенно на Дальнем Востоке, куда, по-видимому, всемирная история переносит свой центр тяжести. По географическому положению и другим условиям Россия может здесь сделать больше, чем все другие нации, за исключением, конечно, Англии. Значит, задача нашей политики с этой стороны состоит в постоянном и искреннем соглашении с англичанами, чтобы наше культурное сотрудничество с ними никогда не превращалось в бессмысленную вражду и недостойное соперничество.
MR. Z. Unfortunately, that sort of transformation always seems to happen, to individuals as well as nations, as though it were their destiny.
Г[-н] Z. К несчастью, такое превращение и у людей, и у народов всегда происходит как будто роковым образом.
POLITICIAN. Yes, it happens. On the other hand, I know of no case, either among individuals or among nations, where hostility and envy towards partners in a common cause have ever made anyone stronger, richer, or happier. Sensible people make use of this universal experience, to which there is not a single exception. I believe a nation as sensible as Russia will make use of it too. Quarrelling with the English in the Far East would be utter madness, quite apart from the indecency of family quarrels in front of strangers. Or do you think we are more closely related to the yellow-faced Chinese than to the compatriots of Shakespeare and Byron?
Политик. Да, это бывает. Однако, с другой стороны, ни в жизни людей, ни в жизни народов я не знаю ни одного случая, чтобы враждебное и завистливое отношение к своим сотрудникам в общей работе делало кого-нибудь сильнее, богаче или счастливее. Этот всеобщий опыт, из которого нет ни одного исключения, принимается к сведению людьми умными, и я думаю, что им наконец воспользуется и такой умный народ, как русский. Враждовать с англичанами на Дальнем Востоке — ведь это было бы верхом безумия, не говоря о том, что и неприлично поднимать домашние свары перед чужими. Или вы, может быть, думаете, что мы более свои желтолицым китайцам, нежели соотечественникам Шекспира и Байрона?
MR. Z. That is a delicate question.
Г[-н] Z. Ну, это вопрос щекотливый.
POLITICIAN. Then let us leave it for now. Consider something else. From what I have already said, you know I recognise only two aims for Russian policy: first, preserving peace in Europe, since any European war at this stage of historical development would be an insane, criminal internecine struggle; and second, civilising the barbarian nations within our sphere of influence. If you accept my view, you will see that these aims, besides having intrinsic value, are strikingly connected. Each advances the other, and each depends on the other for its very existence. Obviously, if we genuinely do everything we can to bring the benefits of civilisation to barbaric countries, a task in which all Europe is equally interested, we strengthen the bonds of solidarity between ourselves and other nations. By strengthening European unity, we strengthen our influence among barbarous nations, leaving them no hope of successful resistance. Don’t you think that if the yellow man knew all Europe stood behind Russia, we could do anything we wished in Asia? But if he saw Europe opposing Russia instead of backing her, he would not hesitate even to attack our frontiers. We would have to defend ourselves on two fronts ten thousand versts apart. I do not believe in the “Yellow Peril” because I do not admit the possibility of a European war. But if there were such a war, we would, of course, have to fear even the Mongolians.
Политик. Так оставим его пока. Но вы обратите внимание вот на что. Если стать на мою, точку зрения и признать, что в настоящее время политика России должна иметь только две задачи: во-первых, поддержание европейского мира, так как всякая европейская война на теперешней ступени исторического развития была бы безумным и преступным междоусобием, а во-вторых, культурное воздействие на варварские народы, находящиеся в сфере нашего влияния, то обе эти задачи, помимо внутреннего своего достоинства, удивительным образом поддерживают друг друга, взаимно обусловливая свое существование. Ясно в самом деле, что, добросовестно трудясь над культурным прогрессом варварских государств, в чем заинтересована и прочая Европа, мы стягиваем узы солидарности между нами и другими европейскими нациями, а укрепление этого европейского единства в свою очередь усиливает наше действие на варварские народы, отнимая у них самую мысль о возможности сопротивления. Вы думаете, если бы желтый человек знал, что за Россией стоит Европа, был бы нам в Азии какой-нибудь запрет? Ну а если бы он, наоборот, увидал, что Европа стоит не за Россией, а против России, то он, конечно, и о вооруженном нападении на нашу границу стал бы подумывать, и нам пришлось бы обороняться на два фронта на расстоянии десять тысяч верст. Я не верю в пугало монгольского нашествия, потому что не допускаю возможности европейской войны, а при ней, конечно, и монголов пришлось бы бояться.
GENERAL. To you, a European war or a Mongolian invasion seems absolutely impossible. But I confess I have very little faith in your “solidarity of the European nations” and the coming “peace of the world.” Somehow it seems highly unnatural and exceedingly unlikely. The old Christmas hymn says: “Peace on earth and goodwill towards men.” That means peace will reign on earth only when goodwill exists among people. But where is that goodwill now? Have you ever seen it? Frankly, both you and I feel genuine, sincere goodwill towards only one European power: the principality of Monaco. Our peace with it is inviolable too. But treating the Germans or English as members of our own family, feeling that their benefit is ours and their pleasure ours, that sort of “solidarity,” as you call it, with the European nations is something I am sure we will never have.
Генерал. Вот вам европейская война и нашествие монголов кажутся такою невероятностью, а мне в вашу «солидарность европейских наций» и в наступающий «мир всего мира» совсем не верится. Ненатурально это, неправдоподобно как-то. Ведь недаром о Рождестве в церквах поется: «На земле мир, в человецех благоволение». Это значит, что мир на земле будет только тогда, когда между людьми будет благоволение. Ну а где же оно? Видали вы его, что ли? Ведь, правду сказать, и мы с вами искреннее-то, настоящее благоволение только к одной европейской державе и чувствуем — к княжеству Монако. С ним у нас и мир ненарушимый. Ну а чтобы немцев или англичан прямо-таки своими считать и в душе чувствовать, что вот их польза — наша польза, их удовольствие — наше удовольствие,— такой, как вы это называете, «солидарности» с европейскими нациями у нас, наверно, никогда не будет.
POLITICIAN. Why “we will never have,” when we already have it, and it is in the very nature of things? We stand together with the European powers for the simple reason that we are Europeans ourselves. That has been an accomplished fact since the eighteenth century. Neither the Russian masses’ total lack of culture nor the Slavophiles’ unfortunate fantasies can ever change it.
Политик. Как же это не будет, когда уже есть, когда она лежит в природе вещей? Мы солидарны с европейцами по той весьма простой причине, что мы сами европейцы. Это с XVIII века est un fait accompli, и ни дикость народных масс в России, ни печальные химеры славянофилов этого уже не переменят.
GENERAL. But do the Europeans agree among themselves? The French and Germans, for example, or the English with either? I hear that even the Swedes and Norwegians have somehow lost their solidarity!
Генерал. Ну а европейцы-то между собой солидарны, французы с немцами, например, англичане и с теми, и с другими? Слышно, что даже шведы с норвежцами свою солидарность где-то затеряли!
POLITICIAN. What a powerful argument! What a pity that all its force rests on a defective foundation: complete disregard for the historical situation. Let me ask you: “Was Moscow at one with Novgorod under Ivan III or Ivan the Terrible?” Would you therefore deny that the provinces of Moscow and Novgorod now stand together in the state’s common interests?
Политик. Какой сильный, по-видимому, аргумент! Жаль только, что вся его сила держится одним дефективным основанием — забвением исторического положения. А я вас прошу: была бы солидарна Москва с Новгородом при Иване II 1-м или при Иване IV-м? Так что ж, вы станете отрицать и теперешнюю солидарность Московской и Новгородской губерний в общих государственных интересах?
GENERAL. No, not at all. But I will say this: let us wait before declaring ourselves Europeans, at least until that historic moment when the European nations are as firmly united as our provinces in the Russian state. Surely you won’t advise us to tear ourselves apart working for solidarity with all the other Europeans while they themselves are at daggers drawn?
Генерал. Нет, я скажу только: подождемте объявлять себя европейцами хоть до того исторического момента, когда европейские нации будут так же крепко сплочены между собою, как сплотились наши области в государстве Российском. А то не разрываться же нам на части в своей солидарности с европейцами, когда, они между собою на ножах.
POLITICIAN. You insist on “at daggers drawn”! But don’t worry. You will not have to tear yourself apart between Norway and Sweden, or even between France and Germany, for the simple reason that they will never break with each other. That seems clear now. Only in Russia do so many people still mistake for France that insignificant group of adventurers who ought to be, and must be, put in prison. Let them display their nationalism and preach war with Germany there.
Политик. Ну уж и на ножах! Будьте покойны! Не только между Швецией и Норвегией, но даже между Францией и Германией вам не придется разрываться на части, потому что до разрыва они и между собою не дойдут. Теперь уж, кажется, это ясно. Ведь это у нас только многие принимают за Францию ничтожную группу авантюристов, которых можно и должно засадить в острог: пусть они там свой национализм проявляют и войну с Германией проповедуют.
LADY. It would be very good if we could imprison everyone who stirs up strife between nations. But I think you are wrong.
Дама. Это было бы очень хорошо, если бы всю национальную вражду можно было посадить в острог. Только я думаю, что вы ошибаетесь.
POLITICIAN. Of course, you must take what I said cum grano salis. It is true that, on the surface, Europe has not yet become one unified whole. But I stand by my historical analogy. In sixteenth-century Russia, for instance, provincial separatism still existed but was on its last legs, while national unity had long ceased to be a dream and was taking definite shape. Similarly, in modern Europe national hostility still exists, especially among the ignorant masses and half-educated politicians, but it is not strong enough to produce any major action. I am absolutely certain it will not go so far as a European war. As for the goodwill you mention, General, to tell the truth I fail to see it between different nations, within a single nation, or even within individual families. Where it occasionally does appear, it lasts only until the first bone of contention. What follows from that? Certainly not that it gives a reason for civil wars and fratricide. The same applies to international relations. Let the French and Germans dislike one another if they wish, but let them refrain from actual fighting. I am sure there will be none.
Политик. Ну конечно, я это сказал cum grano salis. Конечно, Европа на видимой поверхности еще не сплотилась в одно целое. Но я стою за свою историческую аналогию. Как у нас, например, в XVI веке хотя сепаратизм областей еще существовал, но уже был при последнем издыхании, а государственное единство далеко не было одною мечтою, а действительно складывалось в определенные формы, так и теперь в Европе хотя национальный антагонизм еще и существует, особенно среди необразованных масс и малообразованных политиков, но бессилен перейти в какое-нибудь значительное действие: европейской войны ему не вызвать, нет! А что вы, генерал, говорите насчет благоволения, так, правду сказать, я его не только между народами, но и внутри отдельной нации и даже отдельных семей мало что-то замечаю. Когда и есть, так до первой кости. Что ж отсюда следует? Не есть же это резон для междоусобной войны и для братоубийства? Так и в интернациональном отношении. Пусть французы и немцы не благоволят друг к другу, лишь бы драки между ними не было. Уверен, что и не будет.
MR. Z. That is very probable. But even if we regard Europe as a whole, it does not follow that we ourselves are Europeans. As you know, a view has become fairly popular over the last twenty years that Europe, the combination of the Germanic and Latin nations, forms a distinct, internally cohesive cultural and historical type. According to this view, we Russians do not belong to that group, but form a separate Greco-Slavonic type.
Г[-н] Z. Это весьма вероятно. Но если и признать Европу за одно целое, то из этого, конечно, не следует, чтобы мы-то были европейцами. Вы знаете, существует у нас и довольно распространился в два последние десятилетия такой взгляд, что Европа, то есть совокупность германо-романских народов, есть действительно один солидарный в себе культурно-исторический тип, но что мы-то к нему не принадлежим, а составляем свой особый греко-славянский.
POLITICIAN. I have heard of this variety of Slavophilism and even spoken with some of its supporters. There is one thing I have noticed about it that seems to settle the whole question. Curiously, all these gentlemen who deliver impassioned speeches against Europe and our being European are never satisfied with a supposed Greco-Slavonic origin. They must plunge headlong into some sort of Chinaism, Buddhism, Tibetism, and other Indo-Mongolian Asiaticisms. Their attraction to Asia grows in direct proportion to their estrangement from Europe. What does that mean? Suppose they are right about Europe, and she is spiritually wrong. Why this fatal rush to the other extreme, this Asiaticism? Ah! Where has the Greco-Slavonic, Orthodox middle ground disappeared to? No, tell me, where has it gone? Eh? Yet surely that very middle ground ought to contain the substance of the matter! Eh? There you are. Drive nature out through the door, and she comes back through the window. In this case, nature is the fact that no independent Greco-Slavonic type of historical culture exists at all. What has existed, exists now, and always will exist is Russia as Europe’s great borderland towards Asia. Given our country’s actual position, it is perfectly natural that the Asian element influences it much more than the rest of Europe; this is all that makes up our imaginary originality. Byzantium herself was original through an admixture of the Asian element, rather than anything of her own. With us, from time immemorial, and especially since the Mongol yoke, that element has become part of our nature, a second soul, so to speak. The Germans might sigh and say of us:
Политик. Слыхал я про эту варьяцию славянофильства и даже случалось разговаривать с приверженцами этого взгляда. И вот что я заметил, и это, по-моему, решает вопрос. Дело в том, что все эти господа, перорирующие против Европы и нашего европеизма, никак не могут удержаться на точке зрения нашей греко-славянской самобытности, а сейчас же с головой уходят в исповедание и проповедания какого-то китаизма, буддизма, тибетизма и всякой индийско-монгольской азиатчины. Их отчуждению от Европы прямо пропорционально их тяготение к Азии. Что же это такое? Допустим, что они правы насчет европеизма. Пусть, это — крайнее заблуждение. Но откуда же для них такое роковое впадение в противоположную-то крайность, в азиатизм-то этот самый? А? И куда же испарилась у них греко-славянская, православная середина? Нет, я вас спрашиваю, куда она испарилась? А? А ведь в ней-то, казалось бы, самая суть? А? То-то вот оно и есть! Гони природу в дверь, она влетит в окно. А природа-то здесь в том, что никакого самобытного греко-славянского культурно-исторического типа вовсе не существует, а была, есть и будет Россия как великая окраина Европы в сторону Азии. При таком своем окраинном положении отечество наше, естественно, гораздо более прочих европейских стран испытывает воздействие азиатского элемента, в чем и состоит вся наша мнимая самобытность. Ведь и Византия не чем-нибудь своим, а тоже лишь примесью азиатского быта оригинальна, ну а у нас изначала, а особенно со времен Бытия, азиатский элемент в природу вошел, второю душою сделался, так что немцы могли бы про нас со вздохом сказать:
“Zwei Seelen wohnen, ach! in ihrer Brust
Die eine will sich von der andern trennen.”
Zwei Seelen wohnen, ach! in ihrer Brust
Die eine will sich von der andern trennen.
We cannot get rid of this second soul, nor should we: we owe it a great deal. But to avoid being torn apart in this conflict, as the General suggests, one soul had to establish decisive supremacy over the other. Naturally, it had to be the better soul: the one developing an intellect genuinely stronger, more capable of progress, and richer in spiritual possibilities. That supremacy was established under Peter the Great. But our ineradicable affinity with Asia, though finally subdued, still led certain minds into meaningless dreams of revising the answer to a historical question already settled once and for all. Hence Slavophilism, the theory of an original type of historical culture, and all the rest. In fact, we are irrevocably Europeans, with an Asian sediment at the bottom of our soul. This is clear to me even grammatically. What is “Russian” in grammatical terms? An adjective. But what noun does it qualify?
Совсем отделаться от своей второй души нам невозможно, да и не нужно,— мы ведь и ей тоже кое-чем обязаны,— но, чтобы в такой коллизии не разорваться нам на части, как говорит генерал, необходимо было, чтобы решительно одолела и возобладала одна душа, и, разумеется, лучшая, то есть умственно более сильная, более способная к дальнейшему прогрессу, более богатая внутренними возможностями. Так оно и вышло при Петре Великом. А неистребимое, хотя окончательно осиленное душевное сродство наше с Азией и после того вводило некоторые умы в бессмысленные мечтания о каком-то химерическом перерешении бесповоротно решенного исторического вопроса. Отсюда славянофильство, теория самобытного культурно-исторического типа и все такое. На самом же деле мы бесповоротные европейцы, только с азиатским осадком на дне души. Для меня это даже, так сказать, грамматически ясно. Что такое русские — в грамматическом смысле? Имя прилагательное. Ну а к какому же существительному это прилагательное относится?
LADY. I think the noun is “man”: the Russian man.
Дама. Я думаю, к существительному человек: русский человек, русские люди.
POLITICIAN. No, that is too general and indefinite. Papuans and Eskimos are men too, but I cannot accept as my noun what I have in common with Papuans and Eskimos.
Политик. Нет, это слишком широко и неопределенно. Ведь и папуасы, и эскимосы — люди; но я не согласен считать своим существительным то, что у меня общее с папуасом и эскимосом.
LADY. Some things are common to all human beings, you know. Love, for instance.
Дама. Однако есть очень важные вещи, которые общи всем людям: например, любовь.
POLITICIAN. Well, that is even more general. How can I regard love as my distinctive quality when I know that other animals, and indeed every creature, have it in their nature?
Политик. Ну, это еще шире: как могу я признать своею специфическою сущностью любовь, когда я знаю, что она свойственна и прочим животным, и даже всякой твари?
MR. Z. The question is certainly complicated. I am mild-mannered, for example, and in love I have much more in common with a white or blue-grey dove than with the black Moor Othello, though he too is called a man.
Г[-н] Z. Да, дело сложное. Я вот человек кроткий, так в любви, я гораздо более солидарен с каким-нибудь белым или сизым голубем, нежели с черным маврой Отелло, хоть и он тоже человеком называется.
GENERAL. At a certain age, every sensible man is at one with the white doves.
Генерал. Ну, в известном возрасте всякий благоразумный мужчина солидарен с белыми голубями.
Author note 5
LADY. What on earth is that?
Дама. Это еще что такое?
GENERAL. That pun is not for you, but for his Excellency and me.
Генерал. Это каламбур не для вас, а для нас с его высокопревосходительством.
POLITICIAN. Leave that alone, please, leave it alone. Trêve de plaisanteries. Surely we are not on the stage of the Michael Theatre. I meant that the correct noun for the adjective “Russian” is “European.” We are Russian Europeans, just as there are English, French, and German Europeans. If I feel myself to be a European, wouldn’t it be stupid to argue that I am some Slavo-Russ or Greco-Slav? I am as certain I am European as I am that I am Russian. I can, and perhaps even must, pity and protect every person and every animal: “Happy is he who shows mercy even to animals.” But I will regard myself as belonging to the same family as the nations and individuals who created and preserved all those treasures of culture that nourish my spirit and give me my highest pleasures, rather than Zulus or Chinamen. First of all, those chosen nations had to form and consolidate themselves and resist the assault of the lower elements. For that, war was necessary, and war was a holy undertaking. Now they have the necessary form and strength, and nothing to fear except internal strife. The time has come for peace and the peaceful spread of European culture throughout the world. Everyone must become European. The idea of “European” must be as all-embracing as the idea of “man,” and the European civilised world must become identical with humanity. That is the meaning of history. At first there were only Greek Europeans; then came Roman Europeans. After that, others arose, first in the West and later in the East; then Russian Europeans appeared, and later, across the ocean, American Europeans. Now there must come Turkish, Persian, Indian, Japanese, and perhaps even Chinese Europeans. “European” is a concept with definite content and an ever-expanding scope. Notice one important distinction: every person is as much a person as any other. If we take that abstract symbol as our noun, we must arrive at a levelling equality that values the nation of Newton and Shakespeare no more highly than certain Papuans. That would be absurd beyond words and destructive in practice. But if my noun is a bearer of culture, a European, rather than a person in general, that empty two-legged space, there is nothing to support this absurd universal equality. The idea of a European, or, equivalently, of culture, provides a standard for determining the relative merits or values of races, nations, and individuals. A sensible policy must take these differences in value into account. If it does not, if it puts a relatively civilised Austria on the same level as some half-wild tribes of Herzegovina, for example, it immediately leads to the stupid, dangerous adventures our last pillars of Slavophilism still long for. Il y a européen et européen. Even after that cherished hour strikes, not far off, I hope, when Europe, or the civilised world, truly includes the whole world’s population, the unified, peaceful humanity will retain all those natural and historically determined gradations and shades in the value of different cultures that will govern our relations with other nations. Even in the triumphant, all-embracing kingdom of higher culture, as in the kingdom of Heaven, there is one glory of the sun, another of the moon, and others of the stars, for one star differs from another in glory. That is how the Catechism puts it, I believe, isn’t it? How much more must we guard against levelling equality while that goal, though near, remains unrealised? For example, the papers now report further disputes between England and the Transvaal: the Boers are even threatening England with war. I can already see all sorts of journalists and politicians in Russia, and probably throughout the Continent, taking up arms against England and shouting themselves hoarse for those poor, oppressed Boers. But it is just as though our esteemed, worthy, renowned and learned Mr. Martens entered a neighbouring shop to buy something and was suddenly attacked by a dirty shop-boy shouting, “The shop is mine! You’re a stranger! Clear off or I’ll choke you or kill you!” while already trying to choke him. Of course one would pity our esteemed Mr. Martens, the victim of such a rascally attack. If that actually happened, I would certainly feel some moral satisfaction if my esteemed friend gave the rascal a proper thrashing and sent him, through the police court, to a home for young criminals. Instead, we see respectable people encouraging the boy and egging him on: “Clever boy! Fancy a little chap like you being brave enough to take on that great hulking fellow! Go for him, Tommy! We’ll back you when you need it!” How disgusting! Why, those Boer cattle-keepers and breeders haven’t the brains to call themselves Dutchmen, though they are bound to the Dutch by blood. Holland is a real nation, highly cultured, with great merits to its credit. But no! They consider themselves a separate nation and want a country of their own. The damned rascals!
Политик. Оставим это, прошу вас, оставим. Trêve de plaisanteries. Мы ведь здесь не на сцене Михайловского театра.— Я хотел сказать, что настоящее существительное к прилагательному русский есть европеец. Мы русские европейцы, как есть европейцы английские, французские, немецкие. Если я чувствую себя европейцем, то не глупо ли мне доказывать, что я какой-то славяно-росс или греко-славянин? Я так же неоспоримо знаю, что я европеец, как и то, что я русский. Я могу и, пожалуй, должен жалеть и беречь всякого человека, как и всякое животное,— блажен муж иже и скоты милует; но признавать себя солидарным, с в о им я буду не с какими-нибудь зулусами или китайцами, а только с нациями и людьми, создававшими и хранившими все те сокровища высшей культуры, которыми я духовно питаюсь, которые доставляют мне лучшие наслаждения. Прежде всего нужно было, чтобы эти избранные нации сложились, и окрепли, и устояли против низших элементов, нужна была война, и война была дело святое. Теперь они сложились, окрепли, и им нечего бояться, кроме междоусобных раздоров. Теперь наступает эпоха мира и мирного распространения европейской культуры повсюду. Все должны стать европейцами. Понятие европейца должно совпасть с понятием человека, и понятие европейского культурного мира — с понятием человечества. В этом смысл истории. Сначала были только греческие, потом римские европейцы, затем явились всякие другие, сначала на Западе, потом и на Востоке, явились русские европейцы, там, за океаном,— европейцы американские, теперь должны появиться турецкие, персидские, индийские, японские, даже, может быть, китайские. Европеец — это понятие с определенным содержанием и с расширяющимся объемом. Заметьте притом, какая разница: всякий человек есть такой же человек, как и всякий другой. Поэтому если мы своим существительным признаем это отвлеченное понятие, то мы должны прийти к эгалитарной безразличности и нацию Ньютона и Шекспира ценить не больше, чем каких-нибудь папуасов. Это прежде всего нелепо, а на практике и пагубно. Ну а если мое существительное — не человек вообще, не это пустое место с двумя ногами, а человек как носитель культуры, то есть европеец, то для нелепой эгалитарности тут нет места. Понятие европеец, или, что то же, понятие культура, содержит в себе твердое мерило для определения сравнительного достоинства или ценности различных рас, наций, индивидов. Эти различия оценок здравая политика непременно должна принимать в расчет. Иначе, если мы будем ставить на одну доску сравнительно культурную Австрию и каких-нибудь полудиких герцеговинцев, это как раз приведет нас к тем нелепым и опасным авантюрам, по которым еще вздыхают последние могиканы нашего славянофильства. Il y a européen et européen. Даже после наступления того желанного и, надеюсь, близкого часа, когда Европа или культурный мир действительно совпадет по объему со всем населением земного шара, в объединенном и умиротворенном человечестве останутся все те натуральные и закрепленные историей градации и нюансы культурной ценности, которыми должны определяться наши различные отношения к различным народам. И в торжествующем, всеобъемлющем царстве высшей культуры, все равно как и в царстве небесном,— ина слава солнцу, ина слава луне, ина слава звездам, звезда бо от звезды разнствует во славе,— так ведь, кажется, в катехизисе? А? Ну а теперь, когда цель хотя близка, но еще не достигнута, тем более нужно беречься от ошибок безразличной эгалитарности. Вот нынче в газетах стали писать о какой-то распре между Англией и Трансваалем и что будто бы эти африканцы даже войною Англии грозятся,— так уж я теперь вижу, как разные газетчики и политиканы и у нас, да, пожалуй, на всем континенте, против Англии ополчатся и за бедных этих угнетенных африканцев распинаться будут. А ведь это все равно, как если бы на почтеннейшего, заслуженного, всем известного и образованнейшего Федора Федоровича Мартенса, зашедшего по своим делам в соседнюю лавочку, чумазый подросток-сиделец вдруг с кулаками полез: «Лавочка, мол, наша, ты здесь лишний, и, если не уйдешь, я тебя задушу или зарежу»,— а там и душить стал. Можно было бы, конечно, пожалеть, что почтенному Федору Федоровичу пришлось в такую нелепую историю попасть, но уж раз это случилось, я бы испытал только чувство нравственного удовлетворения, если бы мой досточтимый друг, надававши буяну хороших тумаков, сдал бы его через полицию в исправительный приют для малолетних преступников. А вместо того разные прилично одетые господа вдруг начинают поощрять и подзадоривать мальчугана: «Молодец! Такой маленький и на такого крупного господина напал! Валяй вовсю, голубчик, не выдадим!» Что за безобразие! И еще если бы у этих африканских чумаков и скотоводов достало ума себя по кровному родству прямо за голландцев признать. Голландия — настоящая нация, заслуженная, высококультурная. Куда тут! Они себя самих за особую нацию считают, собственное африканское отечество создают. Ах, канальи! Author note 6
LADY. First, don’t swear. Second, tell me what this Transvaal is, and what sort of people live there.
Дама. Во-первых, не бранитесь, а, во-вторых, растолкуйте мне, что это за Трансвааль такой, какие люди там обитают?
MR. Z. A mongrel breed of Europeans and negroes lives there: they are neither white nor black, but “bur’i” (Boers).
Г[-н] Z. Там обитает помесь европейцев и негров: они не белы и не черны, а буры.
LADY. Another pun?
Дама. Это опять, кажется, каламбур?
POLITICIAN. And not a very high-quality one!
Политик. И не высокого сорта.
MR. Z. As the Boers, so the puns. But if you don’t like that colour, there is an Orange Republic there too.
Г[-н] Z. Каковы буры, таковы и каламбуры. Впрочем, если этот цвет вам не нравится, там есть еще Оранжевая республика.
POLITICIAN. Seriously, these Boers are Europeans, of course, but bad ones. Cut off from their great motherland, they have largely lost their former culture. Surrounded by savages, they have become wilder and coarser themselves. To put them on the same level as the English, and even wish them success against England, cela n’a pas de nom!
Политик. Говоря серьезно, эти буры, конечно, европейцы, но плохие. Отчужденные от своей славной метрополии, они в значительной степени потеряли и свою культурность, окруженные дикарями, сами одичали, загрубели, и ставить их на одну доску с англичанами и даже доходить до того, чтобы желать им успеха в борьбе с Англией,— cela n’a pas de nom!
LADY. Didn’t your Europeans sympathise with the Caucasian mountaineers when they fought Russia for their independence? And isn’t Russia much more civilised than the Circassians?
Дама. А ведь ваши же европейцы сочувствовали кавказским горцам, когда они воевали с нами за свою независимость. А Россия все-таки гораздо культурнее черкесов.
POLITICIAN. I do not care to dwell on the motives for Europe’s sympathy with the Caucasian tribesmen. I will only say that we must absorb the general European spirit, rather than the incidental stupidities of this or that kind of European. Of course I deeply regret that England, to pacify these conceited barbarians, will apparently have to use so obsolete and historically condemned a weapon as war. But if war proves inevitable because of the degraded mentality of these Zulus, I mean these Boers, encouraged by the Continent’s foolish envy of England, I will naturally wish it to end as quickly as possible with the complete defeat of those African ruffians, so that nobody ever hears of their independence again. If they succeed, which their distance from England makes not altogether impossible, it will be a triumph of barbarism over culture. For me, as a Russian, that is, a European, that day would be one of profound national mourning.
Политик. Чтобы не распространяться о мотивах этого сочувствия Европы кавказским дикарям, скажу только, что нам должно ассимилировать себе общий европейский ум, а не случайные глупости тех или других европейцев.— Нет, я, конечно, от всей души сожалею, что Англии, как видно, придется для усмирения этих зазнавшихся варваров употребить такое отжившее, осужденное историческим разумом средство, как война. Но если уж она окажется неизбежною вследствие дикости этих зулусов, я хотел сказать — буров, поощряемой неразумною завистью континента к Англии, то, разумеется, я буду горячо желать, чтобы эта война поскорее кончилась полным усмирением африканских буянов, так чтобы про их независимость больше и помину не было. А их успех — тоже возможный по отдаленности тех стран — был бы торжеством варварства над образованностью, и для меня как русского, то есть европейца, это был бы день глубокого национального траура.
MR. Z. (quietly, to the General). Ah, how well statesmen speak! Just like that Frenchman: “Ce sabre d’honneur est le plus beau jour de ma vie.”
Г[-н] Z (тихо к генералу). Ах, хорошо говорят сановники, совсем как тот француз: ce sabre d’honneur est le plus beau jour de ma vie.
LADY. No, I can’t agree. Why shouldn’t we sympathise with these Transboers? We sympathise with William Tell, don’t we?
Дама (к политику). Нет, я не согласна. И почему не сочувствовать этим трансбурам? Ведь мы же Вильгельму Теллю сочувствуем.
POLITICIAN. Well, if they had created their own poetic legend, inspired artists like Schiller and Rossini, and produced someone equal to Jean-Jacques Rousseau, or any other writers or scientists, it would be quite different.
Политик. Да, вот если бы они свою поэтическую легенду создали, таких художников, как Шиллер и Россини, вдохновили и сами у себя какого-нибудь вроде Жан Жака Руссо или других писателей и ученых произвели, тогда другой был бы о них и разговор.
LADY. But all that comes afterwards. At first, the Swiss were shepherds too, like the Boers. Take other nations: when the Americans rose against the English for their independence, were they particularly distinguished in culture? True, they were not “bur’i”; perhaps they were a little “red-skinned,” and used to scalp one another, according to Captain Mayne Reid. Yet even Lafayette sympathised with them, and rightly so. Now, for instance, in Chicago they have managed not only to unite all the religious bodies, but to make an exhibition of them into the bargain. Nobody had ever seen such a thing. Paris also wanted to gather all its religions for the coming exhibition, but nothing came of it, as you doubtless know. One abbé, Victor Charbonnel, worked particularly hard for this religious union. He even wrote me a few letters; he was so nice. But all the religions refused to join. Even the Chief Rabbi declared: “We have the Bible for religion; an exhibition has nothing to do with it.” Poor Charbonnel was so desperate that he renounced Christ and announced in the papers that he had left the service of religion and had a profound respect for Renan. He too ended very badly. Someone wrote to tell me that he either got married or took to drink. Then our Neplyuev tried as well, and became disappointed in all religions. He wrote to me once, such an idealist, saying he placed his hopes only in a united humanity. But how can you show a united humanity at a Paris exhibition? That seems a mere fancy to me. The Americans, though, managed it very well. Each creed sent a clergyman. A Catholic bishop was made chairman. He read the “Pater noster” in English, and the Buddhist and Chinese idol-worshipping priests replied most courteously: “Oh, yes! All right, sir! We wish no one any harm, and ask only one thing: keep your missionaries as far from our countries as possible. Your religion is exceedingly good for you, and if you don’t observe it, that is not our fault; our religion is best for us.” And it all ended so well that there was not even a single fight! Everyone marvelled. You see how good the Americans have become! Perhaps today’s Africans will become like those Americans in time. Who knows?
Дама. Да ведь это все потом вышло, а сначала и швейцарцы ведь тоже пастухи были… Да и кроме них разве американцы когда за независимость против англичан бунтовали, чем-нибудь в образованности отличались? Нет, они были хоть не буры, а краснокожи и волосы с кожей сдирали — у Майн Рида. А ведь им и Лафайет сочувствовал, и был прав, потому что они вот теперь взяли да в Чикаго все религии соединили и выставку из них сделали, чего еще никто никогда не видывал. Вот ведь в Париже хотели для будущей выставки таким же способом все религии собрать, однако ничего не вышло. Очень там старался аббат один, Виктор Шарбоннель. Он и ко мне несколько писем писал — такой симпатичный. Но только все веры отказались. Даже великий раввин объявил: «Для религии у нас есть Библия, а выставка тут ни к чему». Бедный Шарбоннель с отчаяния от Христа отрекся и в газетах напечатал, что он выходит в отставку и очень уважает Ренана. И кончил он, мне писали, совсем как-то нехорошо: не то женился, не то спился. Потом наш Неплюер тоже хлопотал, но и он во всех религиях разочаровался. Он мне писал — такой идеалист,— что полагается на единое только человечество. Но как же единое человечество на выставке в Париже показывать? Я думаю, это фантазия. А вот американцы прекрасно свое дело устроили. Ото всех вер к ним духовные лица приехали. Епископа католического председателем сделали. Он им Отче наш по-английски прочел, а буддийские и китайские жрецы-идолопоклонники учтиво ему отвечают: «Oh yes! All right, Sir! Мы никому зла не желаем и только об одном просим: чтобы ваши миссионеры уехали от нас куда-нибудь подальше. Потому что ваша религия чрезвычайно как хороша для вас, и, что вы ее исполняете, мы в этом не виноваты, а для нас наша религия всех лучше». И так благополучно все кончилось, ни одной драки не было, все удивлялись. Вот каковы американцы теперь стали. А почем знать, может быть, и из этих нынешних африканцев такие же американцы потом выйдут.
POLITICIAN. Everything is possible, of course. Even the lowest gutter-snipe may become a scientist. But until then, for his own good, you should give him more than one sound hiding.
Политик. Конечно, все возможно. И из какого-нибудь гавроша может великий ученый выйти. Но до тех пор все-таки для его собственной пользы не мешает его хорошенько выпороть…
LADY. What language! Décidément vous vous encanaillez. And all this comes from Monte Carlo! Qui est-ce que vous fréquentez là-bas? Les familles des croupiers sans doute. Well, that concerns only you. I would merely ask you to trim your political wisdom a little, since you are keeping us from dinner. It is time to finish.
Дама. Какие выражения! Décidément vous vous encanaillez. И все это из Монте-Карло! Qui est ce que vous fréquentez là bas? Les familles des croupiers sans doute. Впрочем, это ваше дело. А я бы только просила вас сократить вашу политическую мудрость, а то людей с обедом задерживаете. Давно пора кончить.