POLITICIAN. I really meant to sum up what I have said and bring the end of my speech back to its beginning.
Политик. Да я и хотел резюмировать и свести конец речи с ее началом.
LADY. I don’t believe you! You will never finish on your own. Let me help explain your thought. You meant to say that times have changed: once we had God and war; now, instead of God, we have culture and peace. Isn’t that it?
Дама. Не верю! Никогда сами не кончите. Нужно, чтоб я вам помогла растолковать вашу мысль. Вы ведь хотели сказать, что времена переменились, что прежде был Бог и война, а теперь вместо Бога культура и мир. Так ведь?
POLITICIAN. Well, that is close enough.
Политик. Пожалуй, приблизительно так.
LADY. Good! I don’t know what God is and can’t explain it, but I feel it all the same. I don’t even have a feeling for your culture. So will you explain in a few words what it is?
Дама. Вот и отлично. Что такое Бог — я хоть и не знаю, и объяснить не могу, но чувствую. А насчет этой вашей культуры у меня и чувства никакого нет. Так вот вы мне объясните двумя словами, что это такое?
POLITICIAN. You know for yourself what culture consists of and embraces: all the treasures of human thought and genius created by the chosen minds of the chosen nations.
Политик. Из чего состоит культура, что в ней содержится,— это вы и сами знаете: все те сокровища мысли и гения, которые создавались избранными умами избранных народов.
LADY. But those “chosen minds” and their creations differ alarmingly. You have Voltaire and Bossuet, the Madonna and Nana, Alfred de Musset and Bishop Philaret. How can you pile them all together and put that pile in place of God?
Дама. Да ведь это все не одно, а совсем разное. Тут и Вольтер, и Боссюэ, и Мадонна, и Нана, и Альфред Мюссэ, и Филарет. Как же это все в одну кучу свалить и эту кучу себе вместо Бога поставить?
POLITICIAN. I was also going to say that culture as a historical treasury need not concern us. It has been created, it exists, and thank God for that. We may hope for other Shakespeares and Newtons, but that lies beyond our control and has no practical interest. Culture has another side, however, a practical, or if you like moral, side: what in private life we call politeness or civility. It may seem unimportant to a superficial observer, but it has enormous and unique significance, for the simple reason that it is the only quality that can be universal and obligatory. We cannot demand the highest virtue, intellect, or genius of anyone. But we can and must demand politeness of everyone. It is the minimum of reasonableness and morality that lets people live as true human beings. Of course, politeness is not the whole of culture, but it is a necessary condition for every kind of cultured conduct, just as literacy, though not the whole of education, is a necessary condition for it. Politeness is cultured conduct à l’usage de tout le monde. We can actually see it spreading from private relations between people of the same class to social relations between different classes, and then to political or international relations. Some of us surely remember how, in our youth, people of our class were allowed to treat the lower classes without any civility. Now necessary, even compulsory, politeness has crossed that class boundary and is on its way to crossing international boundaries too.
Политик. Да я и хотел сказать, что о культуре в смысле исторической сокровищницы нам нет заботы. Она создана, существует, и слава Богу. Можно, пожалуй, надеяться, что еще будут новые Шекспиры и Ньютоны, но это не в нашей власти и практического интереса не представляет. Между тем есть в культуре другая сторона, практическая, или, если хотите, нравственная, и это есть именно то, что в частной жизни мы называем вежливостью или учтивостью. Это может казаться маловажным на поверхностный взгляд, но оно имеет огромное и единственное значение именно потому, что оно одно может быть всеобщим и обязательным: нельзя ни от кого требовать ни высшей добродетели, ни высшего ума или гения, но можно и должно требовать от всех учтивости. Это есть тот минимум рассудительности и нравственности, благодаря которому люди могут жить по-человечески. Конечно, вежливость не есть вся культура, но она есть необходимое условие всякой культурности, все равно как грамотность, хотя не исчерпывает умственного образования, но есть его необходимое условие. Вежливость есть культурность à l’usage de tout le monde. И вот мы видим в самом деле, что она все более из частных отношений между людьми одного класса распространяется на социальные — между различными классами — и на политические, или международные. Мы помним еще в своем детстве, как люди нашего класса могли быть невежливы с простолюдинами, ну а теперь обязательная, а то и принудительная вежливость эту сословную границу перешагнула и вот готова перешагнуть и границы интернациональные.
LADY. Please be brief. I see what you are getting at: peaceful politics between states is the same as politeness between individuals, isn’t it?
Дама. Ах, пожалуйста, говорите короче. Вы ведь к тому ведете, что мирная политика то же самое между государствами, что вежливость между людьми.
POLITICIAN. Quite right. The very words “politeness” and “politics” show it; plainly they are closely related. Remarkably, this requires no special feeling, none of that goodwill the General needlessly mentioned. If I do not attack someone and furiously bite his head, that does not mean I feel goodwill towards him. On the contrary, I may harbour the bitterest feelings, but as a cultured man I cannot help finding the idea of biting someone repulsive. More importantly, I understand perfectly well that nothing pleasant can come of it, while if I refrain and treat him politely, I lose nothing and gain a great deal. Similarly, whatever the antipathies between two nations, once they reach a certain level of culture they will never come to voies de fait, that is, war. The first obvious reason is that real war, as it is experienced, rather than portrayed in poetry and pictures, means corpses, foul wounds, crowds of rough, filthy men, disruption of normal life, and destruction of useful buildings and institutions, bridges, railways, and telegraphs. Something so hideous must repel a civilised nation, just as gouged-out eyes, broken jaws, and bitten-off noses repel us. Second, at a certain stage of development a nation understands how profitable it is to be civil to other nations, and how damaging to its own interests to fight them. Of course there are many gradations: the fist is more cultured than the teeth, the stick more cultured than the fist, and a symbolic slap in the face more cultured still. Likewise, wars can be conducted more or less savagely. Nineteenth-century European wars resemble a formal duel between two respectable people more than a fight between two drunken labourers. But even that is only a transitional stage. Notice that even duelling is going out of use in advanced countries. Backward Russia mourns her two greatest poets, killed in duels, while in more civilised France the duel has long become a bloodless offering to a bad, exhausted tradition. “Quand on est mort c’est qu’on n’est plus en vie,” M. de La Palice would say. I am sure we will yet see duels and wars consigned for ever to the archives of history. Compromise cannot last long here. Real culture requires the complete abolition of every kind of fighting between people and nations. In any case, peaceful politics is the measure and symptom of cultural progress. So, however much I wish to please the worthy General, I stand by my statement that the literary campaign against war is a welcome, heartening development. It not only precedes but hastens the final solution of a long-matured problem. For all its peculiarities and exaggerations, this campaign matters because it emphasises in public consciousness the main line of historical progress. Peaceful settlement, that is, civil settlement, that is, settlement profitable to everyone, of all international relations and conflicts: that is the fundamental principle of sound politics for civilised humanity. Eh? (To Mr. Z.) You want to say something?
Политик. Конечно, недаром по-французски politesse и politique в ближайшем родстве. И заметьте, что для этого вовсе не требуется никаких чувств, никакого этого благоволения, о котором напрасно помянул генерал. Если я на кого-нибудь не бросаюсь и не грызу его голову зубами, то ведь это не значит, чтобы я имел к нему какое-то благоволение. Напротив, я могу питать к нему в своей душе самые злобные чувства, но, как человеку культурному, мне такая грызня прямо гадка, а главное, я понимаю, что ничего, кроме гадостей, из нее и выйти не может, а ежели я от нее воздержусь и обойдусь с этим человеком учтиво, то ничего не потеряю и много выиграю. Точно так же, каковы бы ни были национальные антипатии между двумя народами, на известной степени культуры они никогда не дойдут до voies de fait, то есть до войны, во-первых, потому, что самая процедура войны — не так, как она в стихах и на картинах изображается, а как она в действительности существует — все эти мертвые тела, зловонные раны, скопления множества грубых и грязных людей, прекращение нормального порядка жизни, разрушение полезных зданий и учреждений, мостов, железных дорог, телеграфов — все это безобразие культурному народу прямо противно, как нам с вами противны выбитые глаза, свороченные скулы или откушенные носы; а во-вторых, на известной степени умственного развития народ понимает, как выгодно быть учтивым с другими нациями и как убыточно с ними драться. Тут, конечно, множество градаций: кулак культурнее зубов, палка культурнее кулака, а символическая пощечина еще культурнее,— точно так же и войны вести можно более или менее диким образом, и европейские войны XIX века более похожи на формально обусловленную дуэль двух порядочных людей, нежели на драку двух пьяных мастеровых, но и это — только переходная ступень. Заметьте, что и дуэль у передовых наций выходит из употребления. Тогда как отсталая Россия оплакивает двух своих лучших поэтов, погибших на поединке, в более культурной Франции дуэль уже давно превратилась в бескровную жертву дурной и мертвой традиции. Quand on est mort c’est qu’on n’est plus en vie, сказал бы г[-н] Де ла Палисс, и, наверное, мы с вами увидим, как дуэль вместе с войною будут навеки похоронены в архиве истории. Тут компромисс не может быть продолжительным. Настоящая культура требует, чтобы всякая драка между людьми и между нациями была вовсе упразднена. Во всяком случае мирная политика есть мерило и симптом культурного прогресса. И вот почему, при всем желании быть угодным почтеннейшему генералу, я все-таки остаюсь при своем заявлении, что литературная агитация против войны есть явление весьма отрадное. Она не только предваряет, но и ускоряет окончательное решение назревшей задачи. При всех своих странностях и увлечениях эта проповедь важна тем, что подчеркивает в общественном сознании главную, так сказать магистральную, линию исторического прогресса. Мирное, то есть вежливое, то есть для всех выгодное, улажение всех международных отношений и столкновений — вот незыблемая норма здравой политики в культурном человечестве.— А? (К г[-ну] Z.) Вы что-то хотите сказать?
MR. Z. Oh, nothing. Just your remark that peaceful politics is a symptom of progress. It reminded me that in Turgenev’s Smoke, someone speaking just as reasonably says, “Progress is a symptom.” Doesn’t that make peaceful politics a symptom of a symptom?
Г[-н] Z. Нет, я насчет того, что вы перед этим изволили заметить, что мирная политика есть симптом прогресса,— так я вспомнил, что в тургеневском Дыме одна особа тоже совершенно правильно говорит: «Прогресс — это симптом!» Так не выйдет ли, что мирная политика есть симптом симптома?
POLITICIAN. Well, what of it? Everything is relative, of course. But what is your point?
Политик. Да. Так что же? Конечно, все относительно. Но в чем же, собственно, ваша мысль?
MR. Z. If peaceful politics is only a shadow of a shadow, is it worth discussing at such length, along with all this shadowy progress? Wouldn’t it be better to tell humanity frankly what Father Barsanophius told the pious old lady: “You are old, you are feeble, and you will never be any better”?
Г[-н] Z. Да в том, что ежели мирная политика есть только тень тени, то стоит ли об ней так много толковать? И о ней, и обо всем этом теневом прогрессе? Не лучше ли прямо сказать человечеству то, что отец Варсонофий говорил той благочестивой даме: «Ты стара, ты слаба и никогда лучше не будешь».
LADY. It is too late to discuss that now. (To the Politician.) But see what a practical joke your politico-politeness has played on you.
Дама. Ну, об этом теперь уже поздно. (К политику). Но заметьте, как подшутила над вами ваша politique — politesse.
POLITICIAN. What do you mean?
Политик. Что такое?
LADY. Simply that you will have to postpone tomorrow’s visit to Monte Carlo, or, par euphémisme, Nice!
Дама. А то, что в Монте-Карло или par euphémisme в Ниццу вы завтра не поедете.
POLITICIAN. Why?
Политик. Это почему?
LADY. Because these gentlemen want to reply to you. You have spoken at such length that you left them no time, so they are entitled to reply tomorrow. Surely, while a company of cultured people is busy refuting your arguments, you would hardly allow yourself to enjoy more or less forbidden pleasures among uneducated croupiers and their families? That would be the comble of impoliteness. What would become of your “obligatory minimum of morality” then?
Дама. А потому, что эти господа хотят вам возражать, но вы говорили с такою prolixité, что для них времени не оставили, и их возражения нужно отложить на завтра. Но неужели, когда тут культурные люди будут опровергать ваши тезы, вы будете в Монте-Карло предаваться более или менее запрещенным наслаждениям в обществе необразованных крупье и их семейств? Ведь это был бы comble неучтивости. Где же тогда ваш «обязательный минимум нравственности»?
POLITICIAN. If that is how things stand, I must postpone my visit to Nice by a day. I am interested myself in hearing what can be said against my axioms.
Политик. Ну, если так уж вышло, я могу отложить на один день свою поездку в Ниццу. Мне и самому будет любопытно послушать, что можно сказать против моих аксиом.
LADY. Splendid! I think everyone is really very hungry now, and would have dashed into the dining room long ago but for the culture you preach.
Дама. Отлично. А теперь, я думаю, все ужасно голодны и, если бы не наша «культурность», давно бы уже бросились в столовую.
POLITICIAN. Il me semble du reste que la culture et l’art culinaire se marient très bien ensemble.
Политик. Il me semble du reste que la culture et l’art culinaire se marient très bien ensemble.
LADY. Oh, oh! I won’t listen to such stuff!
Дама. Ой, ой! Зажимаю уши.
(At this, all the others, exchanging feeble jokes, hurried after the lady of the house to the waiting dinner.)
И тут мы все, обмениваясь сомнительными остротами, поспешили вслед за хозяйкой к обеденному столу.