That which for Vronsky had been almost a whole year the one absorbing desire of his life, replacing all his old desires; that which for Anna had been an impossible, terrible, and even for that reason more entrancing dream of bliss, that desire had been fulfilled. He stood before her, pale, his lower jaw quivering, and besought her to be calm, not knowing how or why.
То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания; то, что для Анны было невозможною, ужасною и тем более обворожительною мечтою счастия, — это желание было удовлетворено. Бледный, с дрожащею нижнею челюстью, он стоял над нею и умолял успокоиться, сам не зная, в чем и чем.
“Anna! Anna!” he said with a choking voice, “Anna, for pity’s sake!...”
— Анна! Анна! — говорил он дрожащим голосом. — Анна, ради Бога!...
But the louder he spoke, the lower she dropped her once proud and gay, now shame-stricken head, and she bowed down and sank from the sofa where she was sitting, down on the floor, at his feet; she would have fallen on the carpet if he had not held her.
Но чем громче он говорил, тем ниже она опускала свою когда-то гордую, веселую, теперь же постыдную голову, и она вся сгибалась и падала с дивана, на котором сидела, на пол, к его ногам; она упала бы на ковер, если б он не держал ее.
“My God! Forgive me!” she said, sobbing, pressing his hands to her bosom.
— Боже мой! Прости меня! — всхлипывая говорила она, прижимая к своей груди его руки.
She felt so sinful, so guilty, that nothing was left her but to humiliate herself and beg forgiveness; and as now there was no one in her life but him, to him she addressed her prayer for forgiveness. Looking at him, she had a physical sense of her humiliation, and she could say nothing more. He felt what a murderer must feel, when he sees the body he has robbed of life. That body, robbed by him of life, was their love, the first stage of their love. There was something awful and revolting in the memory of what had been bought at this fearful price of shame. Shame at their spiritual nakedness crushed her and infected him. But in spite of all the murderer’s horror before the body of his victim, he must hack it to pieces, hide the body, must use what he has gained by his murder.
Она чувствовала себя столь преступною и виноватою, что ей оставалось только унижаться и просить прощения; а в жизни теперь, кроме его, у ней никого не было, так что она и к нему обращала свою мольбу о прощении. Она, глядя на него, физически чувствовала свое унижение и ничего больше не могла говорить. Он же чувствовал то, что должен чувствовать убийца, когда видит тело, лишенное им жизни. Это тело, лишенное им жизни, была их любовь, первый период их любви. Было что-то ужасное и отвратительное в воспоминаниях о том, за что было заплачено этою страшною ценой стыда. Стыд пред духовною наготою своей давил ее и сообщался ему. Но, несмотря на весь ужас убийцы пред телом убитого, надо резать на куски, прятать это тело, надо пользоваться тем, что убийца приобрел убийством.
And with fury, as it were with passion, the murderer falls on the body, and drags it and hacks at it; so he covered her face and shoulders with kisses. She held his hand, and did not stir. “Yes, these kisses—that is what has been bought by this shame. Yes, and one hand, which will always be mine—the hand of my accomplice.” She lifted up that hand and kissed it. He sank on his knees and tried to see her face; but she hid it, and said nothing. At last, as though making an effort over herself, she got up and pushed him away. Her face was still as beautiful, but it was only the more pitiful for that.
И с озлоблением, как будто со страстью, бросается убийца на это тело, и тащит, и режет его; так и он покрывал поцелуями ее лицо и плечи. Она держала его руку и не шевелилась. Да, эти поцелуи — то, что куплено этим стыдом. Да, и эта одна рука, которая будет всегда моею, — рука моего сообщника. Она подняла эту руку и поцеловала ее. Он опустился на колена и хотел видеть ее лицо; но она прятала его и ничего не говорила. Наконец, как бы сделав усилие над собой, она поднялась и оттолкнула его. Лицо ее было всё так же красиво, но тем более было оно жалко.
“All is over,” she said; “I have nothing but you. Remember that.”
— Всё кончено, — сказала она. — У меня ничего нет, кроме тебя. Помни это.
“I can never forget what is my whole life. For one instant of this happiness....”
— Я не могу не помнить того, что есть моя жизнь. За минуту этого счастья...
“Happiness!” she said with horror and loathing and her horror unconsciously infected him. “For pity’s sake, not a word, not a word more.”
— Какое счастье! — с отвращением и ужасом сказала она, и ужас невольно сообщился ему. — Ради Бога, ни слова, ни слова больше.
She rose quickly and moved away from him.
Она быстро встала и отстранилась от него.
“Not a word more,” she repeated, and with a look of chill despair, incomprehensible to him, she parted from him. She felt that at that moment she could not put into words the sense of shame, of rapture, and of horror at this stepping into a new life, and she did not want to speak of it, to vulgarize this feeling by inappropriate words. But later too, and the next day and the third day, she still found no words in which she could express the complexity of her feelings; indeed, she could not even find thoughts in which she could clearly think out all that was in her soul.
— Ни слова больше, — повторила она, и с странным для него выражением холодного отчаяния на лице она рассталась с ним. Она чувствовала, что в эту минуту не могла выразить словами того чувства стыда, радости и ужаса пред этим вступлением в новую жизнь и не хотела говорить об этом, опошливать это чувство неточными словами. Но и после, и на другой и на третий день, она не только не нашла слов, которыми бы она могла выразить всю сложность этих чувств, но не находила и мыслей, которыми бы она сама с собой могла обдумать всё, что было в ее душе.
She said to herself: “No, just now I can’t think of it, later on, when I am calmer.” But this calm for thought never came; every time the thought rose of what she had done and what would happen to her, and what she ought to do, a horror came over her and she drove those thoughts away.
Она говорила себе: «Нет, теперь я не могу об этом думать; после, когда я буду спокойнее». Но это спокойствие для мыслей никогда не наступало; каждый paз, как являлась ей мысль о том, что она сделала, и что с ней будет, и что она должна сделать, на нее находил ужас, и она отгоняла от себя эти мысли.
“Later, later,” she said—“when I am calmer.”
— После, после, — говорила она, — когда я буду спокойнее.
But in dreams, when she had no control over her thoughts, her position presented itself to her in all its hideous nakedness. One dream haunted her almost every night. She dreamed that both were her husbands at once, that both were lavishing caresses on her. Alexey Alexandrovitch was weeping, kissing her hands, and saying, “How happy we are now!” And Alexey Vronsky was there too, and he too was her husband. And she was marveling that it had once seemed impossible to her, was explaining to them, laughing, that this was ever so much simpler, and that now both of them were happy and contented. But this dream weighed on her like a nightmare, and she awoke from it in terror.
Зато во сне, когда она не имела власти над своими мыслями, ее положение представлялось ей во всей безобразной наготе своей. Одно сновиденье почти каждую ночь посещало ее. Ей снилось, что оба вместе были ее мужья, что оба расточали ей свои ласки. Алексей Александрович плакал, целуя ее руки, и говорил: как хорошо теперь! И Алексей Вронский был тут же, и он был также ее муж. И она, удивляясь тому, что прежде ей казалось это невозможным, объясняла им, смеясь, что это гораздо проще и что они оба теперь довольны и счастливы. Но это сновидение, как кошмар, давило ее, и она просыпалась с ужасом.