In the early days after his return from Moscow, whenever Levin shuddered and grew red, remembering the disgrace of his rejection, he said to himself: “This was just how I used to shudder and blush, thinking myself utterly lost, when I was plucked in physics and did not get my remove; and how I thought myself utterly ruined after I had mismanaged that affair of my sister’s that was entrusted to me. And yet, now that years have passed, I recall it and wonder that it could distress me so much. It will be the same thing too with this trouble. Time will go by and I shall not mind about this either.”
Еще в первое время по возвращении из Москвы, когда Левин каждый раз вздрагивал и краснел, вспоминая позор отказа, он говорил себе: «так же краснел и вздрагивал я, считая всё погибшим, когда получил единицу за физику и остался на втором курсе; так же считал себя погибшим после того, как испортил порученное мне дело сестры. И что ж? — теперь, когда прошли года, я вспоминаю и удивляюсь, как это могло огорчать меня. То же будет и с этим горем. Пройдет время, и я буду к этому равнодушен».
But three months had passed and he had not left off minding about it; and it was as painful for him to think of it as it had been those first days. He could not be at peace because after dreaming so long of family life, and feeling himself so ripe for it, he was still not married, and was further than ever from marriage. He was painfully conscious himself, as were all about him, that at his years it is not well for man to be alone. He remembered how before starting for Moscow he had once said to his cowman Nikolay, a simple-hearted peasant, whom he liked talking to: “Well, Nikolay! I mean to get married,” and how Nikolay had promptly answered, as of a matter on which there could be no possible doubt: “And high time too, Konstantin Dmitrievitch.” But marriage had now become further off than ever. The place was taken, and whenever he tried to imagine any of the girls he knew in that place, he felt that it was utterly impossible. Moreover, the recollection of the rejection and the part he had played in the affair tortured him with shame. However often he told himself that he was in no wise to blame in it, that recollection, like other humiliating reminiscences of a similar kind, made him twinge and blush. There had been in his past, as in every man’s, actions, recognized by him as bad, for which his conscience ought to have tormented him; but the memory of these evil actions was far from causing him so much suffering as those trivial but humiliating reminiscences. These wounds never healed. And with these memories was now ranged his rejection and the pitiful position in which he must have appeared to others that evening. But time and work did their part. Bitter memories were more and more covered up by the incidents—paltry in his eyes, but really important—of his country life. Every week he thought less often of Kitty. He was impatiently looking forward to the news that she was married, or just going to be married, hoping that such news would, like having a tooth out, completely cure him.
Но прошло три месяца, и он не стал к этому равнодушен, и ему так же, как и в первые дни, было больно вспоминать об этом. Он не мог успокоиться, потому что он, так долго мечтавший о семейной жизни, так чувствовавший себя созревшим для нее, всё-таки не был женат и был дальше, чем когда-нибудь, от женитьбы. Он болезненно чувствовал сам, как чувствовали все его окружающие, что нехорошо в его года человеку единому быти. Он помнил, как он пред отъездом в Москву сказал раз своему скотнику Николаю, наивному мужику, с которым он любил поговорить: «Что, Николай! хочу жениться», и как Николай поспешно отвечал, как о деле, в котором не может быть никакого сомнения: «И давно пора, Константин Дмитрич». Но женитьба теперь стала от него дальше, чем когда-либо. Место было занято, и, когда он теперь в воображении ставил на это место кого-нибудь из своих знакомых девушек, он чувствовал, что это было совершенно невозможно. Кроме того, воспоминание об отказе и о роли, которую он играл при этом, мучало его стыдом. Сколько он ни говорил себе, что он тут ни в чем не виноват, воспоминание это, наравне с другими такого же рода стыдными воспоминаниями, заставляло его вздрагивать и краснеть. Были в его прошедшем, как у всякого человека, сознанные им дурные поступки, за которые совесть должна была бы мучать его; но воспоминание о дурных поступках далеко не так мучало его, как эти ничтожные, но стыдные воспоминания. Эти раны никогда не затягивались. И наравне с этими воспоминаниями стояли теперь отказ и то жалкое положение, в котором он должен был представляться другим в этот вечер. Но время и работа делали свое. Тяжелые воспоминания более и более застилались для него невидными, но значительными событиями деревенской жизни. С каждою неделей он всё реже вспоминал о Кити. Он ждал с нетерпением известия, что она уже вышла или выходит на-днях замуж, надеясь, что такое известие, как выдергиванье зуба, совсем вылечит его.
Meanwhile spring came on, beautiful and kindly, without the delays and treacheries of spring,—one of those rare springs in which plants, beasts, and man rejoice alike. This lovely spring roused Levin still more, and strengthened him in his resolution of renouncing all his past and building up his lonely life firmly and independently. Though many of the plans with which he had returned to the country had not been carried out, still his most important resolution—that of purity—had been kept by him. He was free from that shame, which had usually harassed him after a fall; and he could look everyone straight in the face. In February he had received a letter from Marya Nikolaevna telling him that his brother Nikolay’s health was getting worse, but that he would not take advice, and in consequence of this letter Levin went to Moscow to his brother’s and succeeded in persuading him to see a doctor and to go to a watering-place abroad. He succeeded so well in persuading his brother, and in lending him money for the journey without irritating him, that he was satisfied with himself in that matter. In addition to his farming, which called for special attention in spring, and in addition to reading, Levin had begun that winter a work on agriculture, the plan of which turned on taking into account the character of the laborer on the land as one of the unalterable data of the question, like the climate and the soil, and consequently deducing all the principles of scientific culture, not simply from the data of soil and climate, but from the data of soil, climate, and a certain unalterable character of the laborer. Thus, in spite of his solitude, or in consequence of his solitude, his life was exceedingly full. Only rarely he suffered from an unsatisfied desire to communicate his stray ideas to someone besides Agafea Mihalovna. With her indeed he not infrequently fell into discussion upon physics, the theory of agriculture, and especially philosophy; philosophy was Agafea Mihalovna’s favorite subject.
Между тем пришла весна, прекрасная, дружная, без ожидания и обманов весны, одна из тех редких весен, которым вместе радуются растения, животные и люди. Эта прекрасная весна еще более возбудила Левина и утвердила его в намерении отречься от всего прежнего, с тем чтоб устроить твердо и независимо свою одинокую жизнь. Хотя многие из тех планов, с которыми он вернулся в деревню, и не были им исполнены, однако самое главное, чистота жизни, была соблюдена им. Он не испытывал того стыда, который обыкновенно мучал его после падения, и он мог смело смотреть в глаза людям. Еще в феврале он получил письмо от Марьи Николаевны о том, что здоровье брата Николая становится хуже, но что он не хочет лечиться, и вследствие этого письма Левин ездил в Москву к брату и успел уговорить его посоветоваться с доктором и ехать на воды за границу. Ему так хорошо удалось уговорить брата и дать ему взаймы денег на поездку, не раздражая его, что в этом отношении он был собой доволен. Кроме хозяйства, требовавшего особенного внимания весною, кроме чтения, Левин начал этою зимой еще сочинение о хозяйстве, план которого состоял в том, чтобы характер рабочего в хозяйстве был принимаем зa абсолютное данное, как климат и почва, и чтобы, следовательно, все положения науки о хозяйстве выводились не из одних данных почвы и климата, но из данных почвы, климата и известного неизменного характера рабочего. Так что, несмотря на уединение или вследствие уединения, жизнь eго была чрезвычайно наполнена, и только изредка он испытывал неудовлетворенное желание сообщения бродящих у него в голове мыслей кому-нибудь, кроме Агафьи Михайловны хотя и с нею ему случалось нередко рассуждать о физике, теории хозяйства и в особенности о философии; философия составляла любимый предмет Агафьи Михайловны.
Spring was slow in unfolding. For the last few weeks it had been steadily fine frosty weather. In the daytime it thawed in the sun, but at night there were even seven degrees of frost. There was such a frozen surface on the snow that they drove the wagons anywhere off the roads. Easter came in the snow. Then all of a sudden, on Easter Monday, a warm wind sprang up, storm clouds swooped down, and for three days and three nights the warm, driving rain fell in streams. On Thursday the wind dropped, and a thick gray fog brooded over the land as though hiding the mysteries of the transformations that were being wrought in nature. Behind the fog there was the flowing of water, the cracking and floating of ice, the swift rush of turbid, foaming torrents; and on the following Monday, in the evening, the fog parted, the storm clouds split up into little curling crests of cloud, the sky cleared, and the real spring had come. In the morning the sun rose brilliant and quickly wore away the thin layer of ice that covered the water, and all the warm air was quivering with the steam that rose up from the quickened earth. The old grass looked greener, and the young grass thrust up its tiny blades; the buds of the guelder-rose and of the currant and the sticky birch-buds were swollen with sap, and an exploring bee was humming about the golden blossoms that studded the willow. Larks trilled unseen above the velvety green fields and the ice-covered stubble-land; peewits wailed over the low lands and marshes flooded by the pools; cranes and wild geese flew high across the sky uttering their spring calls. The cattle, bald in patches where the new hair had not grown yet, lowed in the pastures; the bowlegged lambs frisked round their bleating mothers. Nimble children ran about the drying paths, covered with the prints of bare feet. There was a merry chatter of peasant women over their linen at the pond, and the ring of axes in the yard, where the peasants were repairing ploughs and harrows. The real spring had come.
Весна долго не открывалась. Последние недели поста стояла ясная, морозная погода. Днем таяло на солнце, а ночью доходило до семи градусов; наст был такой, что на возах ездили без дороги. Пасха была на снегу. Потом вдруг, на второй день Святой, понесло теплым ветром, надвинулись тучи, и три дня и три ночи лил бурный и теплый дождь. В четверг ветер зaтих, и надвинулся густой серый туман, как бы скрывая тайны совершавшихся в природе перемен. В тумане полились воды, затрещали и сдвинулись льдины, быстрее двинулись мутные, вспенившиеся потоки, и на самую Красную Горку, с вечера, разорвался туман, тучи разбежались барашками, прояснело, и открылась настоящая весна. На утро поднявшееся яркое солнце быстро съело тонкий ледок, подернувший воды, и весь теплый воздух задрожал от наполнивших его испарений отжившей земли. Зазеленела старая и вылезающая иглами молодая трава, надулись почки калины, смородины и липкой спиртовой березы, и на обсыпанной золотым цветом лозине загудела выставленная облетавшаяся пчела. Залились невидимые жаворонки над бархатом зеленей и обледеневшим жнивьем, заплакали чибисы над налившимися бурою неубравшеюся водой нивами и болотами, и высоко пролетели с весенним гоготаньем журавли и гуси. Заревела на выгонах облезшая, только местами еще неперелинявшая скотина, заиграли кривоногие ягнята вокруг теряющих волну блеющих матерей, побежали быстроногие ребята по просыхающим с отпечатками босых ног тропинкам, затрещали на пруду веселые голоса баб с холстами, и застучали по дворам топоры мужиков, налаживающих сохи и бороны. Пришла настоящая весна.