Levin put on his big boots, and, for the first time, a cloth jacket, instead of his fur cloak, and went out to look after his farm, stepping over streams of water that flashed in the sunshine and dazzled his eyes, and treading one minute on ice and the next into sticky mud.
Левин надел большие сапоги и в первый paз не шубу, а суконную поддевку, и пошел по хозяйству, шагая через ручьи, режущие глаза своим блеском на солнце, ступая то на ледок, то в липкую грязь.
Spring is the time of plans and projects. And, as he came out into the farmyard, Levin, like a tree in spring that knows not what form will be taken by the young shoots and twigs imprisoned in its swelling buds, hardly knew what undertakings he was going to begin upon now in the farm work that was so dear to him. But he felt that he was full of the most splendid plans and projects. First of all he went to the cattle. The cows had been let out into their paddock, and their smooth sides were already shining with their new, sleek, spring coats; they basked in the sunshine and lowed to go to the meadow. Levin gazed admiringly at the cows he knew so intimately to the minutest detail of their condition, and gave orders for them to be driven out into the meadow, and the calves to be let into the paddock. The herdsman ran gaily to get ready for the meadow. The cowherd girls, picking up their petticoats, ran splashing through the mud with bare legs, still white, not yet brown from the sun, waving brush wood in their hands, chasing the calves that frolicked in the mirth of spring.
Весна — время планов и предположений. И, выйдя на двор, Левин, как дерево весною, еще не знающее, куда и как разрастутся его молодые побеги и ветви, заключенные в налитых почках, сам не знал хорошенько, за какие предприятия в любимом его хозяйстве он примется теперь, но чувствовал, что он полон планов и предположений самых хороших. Прежде всего он прошел к скотине. Коровы были выпущены на варок и, сияя перелинявшею гладкою шерстью, пригревшись на солнце, мычали, просясь в поле. Полюбовавшись знакомыми ему до малейших подробностей коровами, Левин велел выгнать их в поле, а на варок выпустить телят. Пастух весело побежал собираться в поле. Бабы-скотницы, подбирая поневы, босыми, еще белыми, не загоревшими ногами шлепая по грязи, с хворостинами бегали за мычавшими, ошалевшими от весенней радости телятами, загоняя их на двор.
After admiring the young ones of that year, who were particularly fine—the early calves were the size of a peasant’s cow, and Pava’s daughter, at three months old, was as big as a yearling—Levin gave orders for a trough to be brought out and for them to be fed in the paddock. But it appeared that as the paddock had not been used during the winter, the hurdles made in the autumn for it were broken. He sent for the carpenter, who, according to his orders, ought to have been at work at the thrashing machine. But it appeared that the carpenter was repairing the harrows, which ought to have been repaired before Lent. This was very annoying to Levin. It was annoying to come upon that everlasting slovenliness in the farm work against which he had been striving with all his might for so many years. The hurdles, as he ascertained, being not wanted in winter, had been carried to the cart-horses’ stable; and there broken, as they were of light construction, only meant for feeding calves. Moreover, it was apparent also that the harrows and all the agricultural implements, which he had directed to be looked over and repaired in the winter, for which very purpose he had hired three carpenters, had not been put into repair, and the harrows were being repaired when they ought to have been harrowing the field. Levin sent for his bailiff, but immediately went off himself to look for him. The bailiff, beaming all over, like everyone that day, in a sheepskin bordered with astrachan, came out of the barn, twisting a bit of straw in his hands.
Полюбовавшись на приплод нынешнего года, который был необыкновенно хорош, — ранние телята были с мужицкую корову, Павина дочь, трех месяцев, была ростом с годовых, — Левин велел вынести им наружу корыто и задать сено за решетки. Но оказалось, что на неупотребляемом зимой варке сделанные с осени решетки были поломаны. Он послал за плотником, который по наряду должен был работать молотилку. Но оказалось, что плотник чинил бороны, которые должны были быть починены еще с масляницы. Это было очень досадно Левину. Досадно было, что повторялось это вечное неряшество хозяйства, против которого он столько лет боролся всеми своими силами. Решетки, как он узнал, ненужные зимой, были перенесены в рабочую конюшню и там поломаны, так как они и были сделаны легко, для телят. Кроме того, из этого же оказывалось, что бороны и все земледельческие орудия, которые велено было осмотреть и починить еще зимой и для которых нарочно взяты были три плотника, были не починены, и бороны всё-таки чинили, когда надо было ехать скородить. Левин послал за приказчиком, но тотчас и сам пошел отыскивать его. Приказчик, сияя так же, как и всё в этот день, в обшитом мерлушкой тулупчике шел с гумна, ломая в руках соломинку.
“Why isn’t the carpenter at the thrashing machine?”
— Отчего плотник не на молотилке?
“Oh, I meant to tell you yesterday, the harrows want repairing. Here it’s time they got to work in the fields.”
— Да я хотел вчера доложить: бороны починить надо. Ведь вот пахать.
“But what were they doing in the winter, then?”
— Да зимой-то что ж?
“But what did you want the carpenter for?”
— Да вам на счет чего угодно плотника?
“Where are the hurdles for the calves’ paddock?”
— Где решетки с телячьего двора?
“I ordered them to be got ready. What would you have with those peasants!” said the bailiff, with a wave of his hand.
— Приказал снести на места. Что прикажете с этим народом! — сказал приказчик, махая рукой.
“It’s not those peasants but this bailiff!” said Levin, getting angry. “Why, what do I keep you for?” he cried. But, bethinking himself that this would not help matters, he stopped short in the middle of a sentence, and merely sighed. “Well, what do you say? Can sowing begin?” he asked, after a pause.
— Не с этим народом, а с этим приказчиком! — сказал Левин, вспыхнув. — Ну для чего я вас держу! — закричал он. Но вспомнив, что этим не поможешь, остановился на половине речи и только вздохнул. — Ну что, сеять можно? — спросил он, помолчав.
“Behind Turkin tomorrow or the next day they might begin.”
— За Туркиным завтра или послезавтра можно будет.
“And the clover?”
— А клевер?
“I’ve sent Vassily and Mishka; they’re sowing. Only I don’t know if they’ll manage to get through; it’s so slushy.”
— Послал Василия с Мишкой, рассевают. Не знаю только, пролезут ли: топко.
“How many acres?”
— На сколько десятин?
“About fifteen.”
— На шесть.
“Why not sow all?” cried Levin.
— Отчего же не на все? — вскрикнул Левин.
That they were only sowing the clover on fifteen acres, not on all the forty-five, was still more annoying to him. Clover, as he knew, both from books and from his own experience, never did well except when it was sown as early as possible, almost in the snow. And yet Levin could never get this done.
Что клевер сеяли только на шесть, а не на двадцать десятин, это было еще досаднее. Посев клевера, и по теории и по собственному его опыту, бывал только тогда хорош, когда сделан как можно раньше, почти по снегу. И никогда Левин не мог добиться этого.
“There’s no one to send. What would you have with such a set of peasants? Three haven’t turned up. And there’s Semyon....”
— Народу нет. Что прикажете с этим народом делать? Трое не приходили. Вот и Семен...
“Well, you should have taken some men from the thatching.”
— Ну, вы бы отставили от соломы.
“And so I have, as it is.”
— Да я и то отставил.
“Where are the peasants, then?”
— Где же народ?
“Five are making compôte” (which meant compost), “four are shifting the oats for fear of a touch of mildew, Konstantin Dmitrievitch.”
— Пятеро компот делают — (это значило компост). Четверо овес пересыпают; как бы не тронулся, Константин Дмитрич.
Levin knew very well that “a touch of mildew” meant that his English seed oats were already ruined. Again they had not done as he had ordered.
Левин очень хорошо знал, что «как бы не тронулся» значило, что семянной английский овес уже испортили, — опять не сделали того, что он приказывал.
“Why, but I told you during Lent to put in pipes,” he cried.
— Да ведь я говорил еще постом, трубы!.. — вскрикнул он.
“Don’t put yourself out; we shall get it all done in time.”
— Не беспокойтесь, всё сделаем во-время.
Levin waved his hand angrily, went into the granary to glance at the oats, and then to the stable. The oats were not yet spoiled. But the peasants were carrying the oats in spades when they might simply let them slide down into the lower granary; and arranging for this to be done, and taking two workmen from there for sowing clover, Levin got over his vexation with the bailiff. Indeed, it was such a lovely day that one could not be angry.
Левин сердито махнул рукой, пошел к амбарам взглянуть овес и вернулся к конюшне. Овес еще не испортился. Но рабочие пересыпали его лопатами, тогда как можно было спустить его прямо в нижний амбар, и, распорядившись этим и оторвав отсюда двух рабочих для посева клевера, Левин успокоился от досады на приказчика. Да и день был так хорош, что нельзя было сердиться.
“Ignat!” he called to the coachman, who, with his sleeves tucked up, was washing the carriage wheels, “saddle me....”
— Игнат! — крикнул он кучеру, который с засученными рукавами у колодца обмывал коляску. — Оседлай мне...
“Which, sir?”
— Кого прикажете?
“Well, let it be Kolpik.”
— Ну, хоть Колпика.
While they were saddling his horse, Levin again called up the bailiff, who was hanging about in sight, to make it up with him, and began talking to him about the spring operations before them, and his plans for the farm.
Пока седлали лошадь, Левин опять подозвал вертевшегося на виду приказчика, чтобы помириться с ним, и стал говорить ему о предстоящих весенних работах и хозяйственных планах.
The wagons were to begin carting manure earlier, so as to get all done before the early mowing. And the ploughing of the further land to go on without a break so as to let it ripen lying fallow. And the mowing to be all done by hired labor, not on half-profits. The bailiff listened attentively, and obviously made an effort to approve of his employer’s projects. But still he had that look Levin knew so well that always irritated him, a look of hopelessness and despondency. That look said: “That’s all very well, but as God wills.” Nothing mortified Levin so much as that tone. But it was the tone common to all the bailiffs he had ever had. They had all taken up that attitude to his plans, and so now he was not angered by it, but mortified, and felt all the more roused to struggle against this, as it seemed, elemental force continually ranged against him, for which he could find no other expression than “as God wills.”
Возку навоза начать раньше, чтобы до раннего покоса всё было кончено. А плугами пахать без отрыву дальнее поле, так чтобы продержать его черным паром. Покосы убрать все не исполу, а работниками. Приказчик слушал внимательно и, видимо, делал усилия, чтоб одобрять предположения хозяина; но он всё-таки имел столь знакомый Левину и всегда раздражающий его безнадежный и унылый вид. Вид этот говорил: всё это хорошо, да как Бог даст. Ничто так не огорчало Левина, как этот тон. Но такой тон был общий у всех приказчиков, сколько их у него ни перебывало. У всех было то же отношение к его предположениям, и потому он теперь уже не сердился, но огорчался и чувствовал себя еще более возбужденным для борьбы с этою какою-то стихийною силой, которую он иначе не умел назвать, как «что Бог даст», и которая постоянно противопоставлялась ему.
“If we can manage it, Konstantin Dmitrievitch,” said the bailiff.
— Как успеем, Константин Дмитрич, — сказал приказчик.
“Why ever shouldn’t you manage it?”
— Отчего же не успеете?
“We positively must have another fifteen laborers. And they don’t turn up. There were some here today asking seventy roubles for the summer.”
— Рабочих надо непременно нанять еще человек пятнадцать. Вот не приходят. Нынче были, по семидесяти рублей на лето просят.
Levin was silent. Again he was brought face to face with that opposing force. He knew that however much they tried, they could not hire more than forty—thirty-seven perhaps or thirty-eight—laborers for a reasonable sum. Some forty had been taken on, and there were no more. But still he could not help struggling against it.
Левин замолчал. Опять противопоставлялась эта сила. Он знал, что, сколько они ни пытались, они не могли нанять больше сорока, тридцати семи, тридцати восьми рабочих за настоящую цену; сорок нанимались, а больше нет. Но всё-таки он не мог не бороться.
“Send to Sury, to Tchefirovka; if they don’t come we must look for them.”
— Пошлите в Суры, в Чефировку, если не придут. Надо искать.
“Oh, I’ll send, to be sure,” said Vassily Fedorovitch despondently. “But there are the horses, too, they’re not good for much.”
— Послать-пошлю, — уныло сказал Василий Федорович. — Да вот и лошади слабы стали.
“We’ll get some more. I know, of course,” Levin added laughing, “you always want to do with as little and as poor quality as possible; but this year I’m not going to let you have things your own way. I’ll see to everything myself.”
— Прикупим. Да ведь я знаю, — прибавил он смеясь, — вы всё поменьше да похуже; но я нынешний год уж не дам вам по-своему делать. Всё буду сам.
“Why, I don’t think you take much rest as it is. It cheers us up to work under the master’s eye....”
— Да вы и то, кажется, мало спите. Нам веселей, как у хозяина на глазах...
“So they’re sowing clover behind the Birch Dale? I’ll go and have a look at them,” he said, getting on to the little bay cob, Kolpik, who was led up by the coachman.
— Так за Березовым Долом рассевают клевер? Поеду посмотрю, — сказал он, садясь на маленького буланого Колпика, подведенного кучером.
“You can’t get across the streams, Konstantin Dmitrievitch,” the coachman shouted.
— Через ручей не проедете, Константин Дмитрич, — крикнул кучер.
“All right, I’ll go by the forest.”
— Ну, так лесом.
And Levin rode through the slush of the farmyard to the gate and out into the open country, his good little horse, after his long inactivity, stepping out gallantly, snorting over the pools, and asking, as it were, for guidance. If Levin had felt happy before in the cattle pens and farmyard, he felt happier yet in the open country. Swaying rhythmically with the ambling paces of his good little cob, drinking in the warm yet fresh scent of the snow and the air, as he rode through his forest over the crumbling, wasted snow, still left in parts, and covered with dissolving tracks, he rejoiced over every tree, with the moss reviving on its bark and the buds swelling on its shoots. When he came out of the forest, in the immense plain before him, his grass fields stretched in an unbroken carpet of green, without one bare place or swamp, only spotted here and there in the hollows with patches of melting snow. He was not put out of temper even by the sight of the peasants’ horses and colts trampling down his young grass (he told a peasant he met to drive them out), nor by the sarcastic and stupid reply of the peasant Ipat, whom he met on the way, and asked, “Well, Ipat, shall we soon be sowing?” “We must get the ploughing done first, Konstantin Dmitrievitch,” answered Ipat. The further he rode, the happier he became, and plans for the land rose to his mind each better than the last; to plant all his fields with hedges along the southern borders, so that the snow should not lie under them; to divide them up into six fields of arable and three of pasture and hay; to build a cattle yard at the further end of the estate, and to dig a pond and to construct movable pens for the cattle as a means of manuring the land. And then eight hundred acres of wheat, three hundred of potatoes, and four hundred of clover, and not one acre exhausted.
И бойкою иноходью доброй, застоявшейся лошадки, похрапывающей над лужами и попрашивающей поводья, Левин поехал по грязи двора за ворота и в поле. Если Левину весело было на скотном и житном дворах, то ему еще стало веселее в поле. Мерно покачиваясь на иноходи доброго конька, впивая теплый со свежестью запах снега и воздуха при проезде через лес по оставшемуся кое-где праховому, осовывавшемуся снегу с расплывшими следами, он радовался на каждое свое дерево с оживавшим на коре его мохом и с напухшими почками. Когда он выехал за лес, пред ним на огромном пространстве раскинулись ровным бархатным ковром зеленя, без одной плешины и вымочки, только кое-где в лощинах запятнанные остатками тающего снега. Его не рассердили ни вид крестьянской лошади и стригуна, топтавших его зеленя (он велел согнать их встретившемуся мужику), ни насмешливый и глупый ответ мужика Ипата, которого он встретил и спросил: «Что, Ипат, скоро сеять?» — «Надо прежде вспахать, Константин Дмитрич», отвечал Ипат. Чем дальше он ехал, тем веселее ему становилось, и хозяйственные планы один лучше другого представлялись ему: обсадить все поля лозинами по полуденным линиям, так чтобы не залеживался снег под ними; перерезать на шесть полей навозных и три запасных с травосеянием, выстроить скотный двор на дальнем конце поля и вырыть пруд, а для удобрения устроить переносные загороды для скота. И тогда 300 десятин пшеницы, 100 картофеля и 150 клевера и ни одной истощенной десятины.
Absorbed in such dreams, carefully keeping his horse by the hedges, so as not to trample his young crops, he rode up to the laborers who had been sent to sow clover. A cart with the seed in it was standing, not at the edge, but in the middle of the crop, and the winter corn had been torn up by the wheels and trampled by the horse. Both the laborers were sitting in the hedge, probably smoking a pipe together. The earth in the cart, with which the seed was mixed, was not crushed to powder, but crusted together or adhering in clods. Seeing the master, the laborer, Vassily, went towards the cart, while Mishka set to work sowing. This was not as it should be, but with the laborers Levin seldom lost his temper. When Vassily came up, Levin told him to lead the horse to the hedge.
С такими мечтами, осторожно поворачивая лошадь межами, чтобы не топтать свои зеленя, он подъехал к работникам, рассевавшим клевер. Телега с семенами стояла не на рубеже, а на пашне, и пшеничная озимь была изрыта колесами и ископана лошадью. Оба работника сидели на меже, вероятно раскуривая общую трубку. Земля в телеге, с которою смешаны были семена, была не размята, а слежалась или смерзлась комьями. Увидав хозяина, Василий работник пошел к телеге, а Мишка принялся рассевать. Это было нехорошо, но на рабочих Левин редко сердился. Когда Василий подошел, Левин велел ему отвесть лошадь на рубеж.
“It’s all right, sir, it’ll spring up again,” responded Vassily.
— Ничего, сударь, затянет, — отвечал Василий.
“Please don’t argue,” said Levin, “but do as you’re told.”
— Пожалуйста, не рассуждай, — сказал Левин, — а делай, что говорят.
“Yes, sir,” answered Vassily, and he took the horse’s head. “What a sowing, Konstantin Dmitrievitch,” he said, hesitating; “first rate. Only it’s a work to get about! You drag a ton of earth on your shoes.”
— Слушаю-с, — ответил Василий и взялся за голову лошади. — А уж сев, Константин Дмитрич, — сказал он заискивая, — первый сорт. Только ходить страсть! По пудовику на лапте волочишь.
“Why is it you have earth that’s not sifted?” said Levin.
— А отчего у вас земля непросеянная? — сказал Левин.
“Well, we crumble it up,” answered Vassily, taking up some seed and rolling the earth in his palms.
— Да мы разминаем, — отвечал Василий, набирая семян и в ладонях растирая землю.
Vassily was not to blame for their having filled up his cart with unsifted earth, but still it was annoying.
Василий не был виноват, что ему насыпали непросеянной земли, но всё-таки было досадно.
Levin had more than once already tried a way he knew for stifling his anger, and turning all that seemed dark right again, and he tried that way now. He watched how Mishka strode along, swinging the huge clods of earth that clung to each foot; and getting off his horse, he took the sieve from Vassily and started sowing himself.
Уж не раз испытав с пользою известное ему средство заглушать свою досаду и всё, кажущееся дурным, сделать опять хорошим, Левин и теперь употребил это средство. Он посмотрел, как шагал Мишка, ворочая огромные комья земли, налипавшей на каждой ноге, слез с лошади, взял у Василья севалку и пошел рассевать.
“Where did you stop?”
— Где ты остановился?
Vassily pointed to the mark with his foot, and Levin went forward as best he could, scattering the seed on the land. Walking was as difficult as on a bog, and by the time Levin had ended the row he was in a great heat, and he stopped and gave up the sieve to Vassily.
Василий указал на метку ногой, и Левин пошел, как умел, высевать землю с семенами. Ходить было трудно, как по болоту, и Левин, пройдя леху, запотел и, остановившись, отдал севалку.
“Well, master, when summer’s here, mind you don’t scold me for these rows,” said Vassily.
— Ну, барин, на лето чур меня не ругать зa эту леху, — сказал Василий.
“Eh?” said Levin cheerily, already feeling the effect of his method.
— А что? — весело сказал Левин, чувствуя уже действительность употребленного средства.
“Why, you’ll see in the summer time. It’ll look different. Look you where I sowed last spring. How I did work at it! I do my best, Konstantin Dmitrievitch, d’ye see, as I would for my own father. I don’t like bad work myself, nor would I let another man do it. What’s good for the master’s good for us too. To look out yonder now,” said Vassily, pointing, “it does one’s heart good.”
— Да вот посмотрите на лето. Отличится. Вы гляньте-ка, где я сеял прошлую весну. Как рассадил! Ведь я, Константин Дмитрич, кажется, вот как отцу родному стараюсь. Я и сам не люблю дурно делать и другим не велю. Хозяину хорошо, и нам хорошо. Как глянешь вон, — сказал Василий, указывая на поле, — сердце радуется.
“It’s a lovely spring, Vassily.”
— А хороша весна, Василий.
“Why, it’s a spring such as the old men don’t remember the like of. I was up home; an old man up there has sown wheat too, about an acre of it. He was saying you wouldn’t know it from rye.”
— Да уж такая весна, старики не запомнят. Я вот дома был, там у нас старик тоже пшеницы три осминника посеял. Так сказывает, ото ржей не отличишь.
“Have you been sowing wheat long?”
— А вы давно стали сеять пшеницу?
“Why, sir, it was you taught us the year before last. You gave me two measures. We sold about eight bushels and sowed a rood.”
— Да вы ж научили позалетошный год; вы же мне две меры пожертвовали. Четверть продали, да три осминника посеяли.
“Well, mind you crumble up the clods,” said Levin, going towards his horse, “and keep an eye on Mishka. And if there’s a good crop you shall have half a rouble for every acre.”
— Ну, смотри же, растирай комья-то, — сказал Левин, подходя к лошади, — да за Мишкой смотри. А хороший будет всход, тебе по пятидесяти копеек за десятину.
“Humbly thankful. We are very well content, sir, as it is.”
— Благодарим покорно. Мы вами, кажется, и так много довольны.
Levin got on his horse and rode towards the field where was last year’s clover, and the one which was ploughed ready for the spring corn.
Левин сел на лошадь и поехал на поле, где был прошлогодний клевер, и на то, которое плугом было приготовлено под яровую пшеницу.
The crop of clover coming up in the stubble was magnificent. It had survived everything, and stood up vividly green through the broken stalks of last year’s wheat. The horse sank in up to the pasterns, and he drew each hoof with a sucking sound out of the half-thawed ground. Over the ploughland riding was utterly impossible; the horse could only keep a foothold where there was ice, and in the thawing furrows he sank deep in at each step. The ploughland was in splendid condition; in a couple of days it would be fit for harrowing and sowing. Everything was capital, everything was cheering. Levin rode back across the streams, hoping the water would have gone down. And he did in fact get across, and startled two ducks. “There must be snipe too,” he thought, and just as he reached the turning homewards he met the forest keeper, who confirmed his theory about the snipe.
Всход клевера по жнивью был чудесный. Он уж весь отжил и твердо зеленел из-за посломанных прошлогодних стеблей пшеницы. Лошадь вязла по ступицу, и каждая нога ее чмокала, вырываясь из полуоттаявшей земли. По плужной пахоте и вовсе нельзя было проехать: только там и держало, где был ледок, а в оттаявших бороздах нога вязла выше ступицы. Пахота была превосходная; через два дня можно будет бороновать и сеять. Всё было прекрасно, всё было весело. Назад Левин поехал через ручей, надеясь, что вода сбыла. И действительно, он переехал и вспугнул двух уток. «Должны быть и вальдшнепы», подумал он и как раз у поворота к дому встретил лесного караульщика, который подтвердил его предположение о вальдшнепах.
Levin went home at a trot, so as to have time to eat his dinner and get his gun ready for the evening.
Левин поехал рысью домой, чтоб успеть пообедать и приготовить ружье к вечеру.