As he rode up to the house in the happiest frame of mind, Levin heard the bell ring at the side of the principal entrance of the house.
Подъезжая домой в самом веселом расположении духа, Левин услыхал колокольчик со стороны главного подъезда к дому.
“Yes, that’s someone from the railway station,” he thought, “just the time to be here from the Moscow train ... Who could it be? What if it’s brother Nikolay? He did say: ‘Maybe I’ll go to the waters, or maybe I’ll come down to you.’” He felt dismayed and vexed for the first minute, that his brother Nikolay’s presence should come to disturb his happy mood of spring. But he felt ashamed of the feeling, and at once he opened, as it were, the arms of his soul, and with a softened feeling of joy and expectation, now he hoped with all his heart that it was his brother. He pricked up his horse, and riding out from behind the acacias he saw a hired three-horse sledge from the railway station, and a gentleman in a fur coat. It was not his brother. “Oh, if it were only some nice person one could talk to a little!” he thought.
«Да, это с железной дороги», — подумал он, — самое время московского поезда... Кто бы это? Что, если это брат Николай? Он ведь сказал: может быть, уеду на воды, а может быть, к тебе приеду». Ему страшно и неприятно стало в первую минуту, что присутствие брата Николая расстроит это его счастливое весеннее расположение. Но ему стало стыдно за это чувство, и тотчас же он как бы раскрыл свои душевные объятия и с умиленною радостью ожидал и желал теперь всею душой, чтоб это был брат. Он тронул лошадь и, выехав за акацию, увидал подъезжавшую ямскую тройку с железнодорожной станции и господина в шубе. Это не был брат. «Ах, если бы кто-нибудь приятный человек, с кем бы поговорить», подумал он.
“Ah,” cried Levin joyfully, flinging up both his hands. “Here’s a delightful visitor! Ah, how glad I am to see you!” he shouted, recognizing Stepan Arkadyevitch.
— A! — радостно прокричал Левин, поднимая обе руки кверху. — Вот радостный-то гость! Ах, как я рад тебе! — вскрикнул он, узнав Степана Аркадьича.
“I shall find out for certain whether she’s married, or when she’s going to be married,” he thought. And on that delicious spring day he felt that the thought of her did not hurt him at all.
«Узнàю верно, вышла ли или когда выходит замуж», подумал он. И в этот прекрасный весенний день он почувствовал, что воспоминанье о ней совсем не больно ему.
“Well, you didn’t expect me, eh?” said Stepan Arkadyevitch, getting out of the sledge, splashed with mud on the bridge of his nose, on his cheek, and on his eyebrows, but radiant with health and good spirits. “I’ve come to see you in the first place,” he said, embracing and kissing him, “to have some stand-shooting second, and to sell the forest at Ergushovo third.”
— Что, не ждал? — сказал Степан Аркадьич, вылезая из саней, с комком грязи на переносице, на щеке и брови, но сияющий весельем и здоровьем. — Приехал тебя видеть — раз, — сказал он, обнимая и целуя его, — на тяге постоять — два, и лес в Ергушове продать — три.
“Delightful! What a spring we’re having! How ever did you get along in a sledge?”
— Прекрасно! А какова весна? Как это ты на санях доехал?
“In a cart it would have been worse still, Konstantin Dmitrievitch,” answered the driver, who knew him.
— В телеге еще хуже, Константин Дмитрич, — отвечал знакомый ямщик.
“Well, I’m very, very glad to see you,” said Levin, with a genuine smile of childlike delight.
— Ну, я очень, очень рад тебе, — искренно улыбаясь детски-радостною улыбкою, сказал Левин.
Levin led his friend to the room set apart for visitors, where Stepan Arkadyevitch’s things were carried also—a bag, a gun in a case, a satchel for cigars. Leaving him there to wash and change his clothes, Levin went off to the counting house to speak about the ploughing and clover. Agafea Mihalovna, always very anxious for the credit of the house, met him in the hall with inquiries about dinner.
Левин провел своего гостя в комнату для приезжих, куда и были внесены вещи Степана Аркадьича: мешок, ружье в чехле, сумка для сигар, и, оставив его умываться и переодеваться, сам пока прошел в контору сказать о пахоте и клевере. Агафья Михайловна, всегда очень озабоченная честью дома, встретила его в передней вопросами насчет обеда.
“Do just as you like, only let it be as soon as possible,” he said, and went to the bailiff.
— Как хотите делайте, только поскорей, — сказал он и пошел к приказчику.
When he came back, Stepan Arkadyevitch, washed and combed, came out of his room with a beaming smile, and they went upstairs together.
Когда он вернулся, Степан Аркадьич, вымытый, расчесанный и сияя улыбкой, выходил из своей двери, и они вместе пошли наверх.
“Well, I am glad I managed to get away to you! Now I shall understand what the mysterious business is that you are always absorbed in here. No, really, I envy you. What a house, how nice it all is! So bright, so cheerful!” said Stepan Arkadyevitch, forgetting that it was not always spring and fine weather like that day. “And your nurse is simply charming! A pretty maid in an apron might be even more agreeable, perhaps; but for your severe monastic style it does very well.”
— Ну, как я рад, что добрался до тебя! Теперь я пойму, в чем состоят те таинства, которые ты тут совершаешь. Но нет, право, я завидую тебе. Какой дом, как славно всё! Светло, весело, — говорил Степан Аркадьич, забывая, что не всегда бывает весна и ясные дни, как нынче. — И твоя нянюшка какая прелесть! Желательнее было бы хорошенькую горничную в фартучке; но с твоим монашеством и строгим стилем — это очень хорошо.
Stepan Arkadyevitch told him many interesting pieces of news; especially interesting to Levin was the news that his brother, Sergey Ivanovitch, was intending to pay him a visit in the summer.
Степан Аркадьич рассказал много интересных новостей и в особенности интересную для Левина новость, что брат его Сергей Иванович собирался на нынешнее лето к нему в деревню.
Not one word did Stepan Arkadyevitch say in reference to Kitty and the Shtcherbatskys; he merely gave him greetings from his wife. Levin was grateful to him for his delicacy and was very glad of his visitor. As always happened with him during his solitude, a mass of ideas and feelings had been accumulating within him, which he could not communicate to those about him. And now he poured out upon Stepan Arkadyevitch his poetic joy in the spring, and his failures and plans for the land, and his thoughts and criticisms on the books he had been reading, and the idea of his own book, the basis of which really was, though he was unaware of it himself, a criticism of all the old books on agriculture. Stepan Arkadyevitch, always charming, understanding everything at the slightest reference, was particularly charming on this visit, and Levin noticed in him a special tenderness, as it were, and a new tone of respect that flattered him.
Ни одного слова Степан Аркадьич не сказал про Кити и вообще Щербацких; только передал поклон жены. Левин был ему благодарен за его деликатность и был очень рад гостю. Как всегда, у него за время его уединения набралось пропасть мыслей и чувств, которых он не мог передать окружающим, и теперь он изливал в Степана Аркадьича и поэтическую радость весны, и неудачи и планы хозяйства, и мысли и замечания о книгах, которые он читал, и в особенности идею своего сочинения, основу которого, хотя он сам не замечал этого, составляла критика всех старых сочинений о хозяйстве. Степан Аркадьич, всегда милый, понимающий всё с намека, в этот приезд был особенно мил, и Левин заметил в нем еще новую, польстившую ему черту уважения и как будто нежности к себе.
The efforts of Agafea Mihalovna and the cook, that the dinner should be particularly good, only ended in the two famished friends attacking the preliminary course, eating a great deal of bread and butter, salt goose and salted mushrooms, and in Levin’s finally ordering the soup to be served without the accompaniment of little pies, with which the cook had particularly meant to impress their visitor. But though Stepan Arkadyevitch was accustomed to very different dinners, he thought everything excellent: the herb brandy, and the bread, and the butter, and above all the salt goose and the mushrooms, and the nettle soup, and the chicken in white sauce, and the white Crimean wine—everything was superb and delicious.
Старания Агафьи Михайловны и повара, чтоб обед был особенно хорош, имели своим последствием только то, что оба проголодавшиеся приятеля, подсев к закуске, наелись хлеба с маслом, полотка и соленых грибов, и еще то, что Левин велел подавать суп без пирожков, которыми повар хотел особенна удивить гостя. Но Степан Аркадьич, хотя и привыкший к другим обедам, всё находил превосходным; и травник, и хлеб, и масло, и особенно полоток, и грибки, и крапивные щи, и курица под белым соусом, и белое крымское вино — всё было превосходно и чудесно.
“Splendid, splendid!” he said, lighting a fat cigar after the roast. “I feel as if, coming to you, I had landed on a peaceful shore after the noise and jolting of a steamer. And so you maintain that the laborer himself is an element to be studied and to regulate the choice of methods in agriculture. Of course, I’m an ignorant outsider; but I should fancy theory and its application will have its influence on the laborer too.”
— Отлично, отлично, — говорил он, закуривая толстую папиросу после жаркого. — Я к тебе точно с парохода после шума и тряски на тихий берег вышел. Так ты говоришь, что самый элемент рабочего должен быть изучаем и руководить в выборе приемов хозяйства. Я ведь в этом профан; но мне кажется, что теория и приложение ее будет иметь влияние и на рабочего.
“Yes, but wait a bit. I’m not talking of political economy, I’m talking of the science of agriculture. It ought to be like the natural sciences, and to observe given phenomena and the laborer in his economic, ethnographical....”
— Да, но постой: я говорю не о политической экономии, я говорю о науке хозяйства. Она должна быть как естественные науки и наблюдать данные явления и рабочего с его экономическим, этнографическим...
At that instant Agafea Mihalovna came in with jam.
В это время вошла Агафья Михайловна с вареньем.
“Oh, Agafea Mihalovna,” said Stepan Arkadyevitch, kissing the tips of his plump fingers, “what salt goose, what herb brandy!... What do you think, isn’t it time to start, Kostya?” he added.
— Ну, Агафья Михайловна, — сказал ей Степан Аркадьич, целуя кончики своих пухлых пальцев, — какой полоток у вас, какой травничок!... А что, не пора ли, Костя? — прибавил он.
Levin looked out of the window at the sun sinking behind the bare tree-tops of the forest.
Левин взглянул в окно на спускавшееся зa оголенные макуши леса солнце.
“Yes, it’s time,” he said. “Kouzma, get ready the trap,” and he ran downstairs.
— Пора, пора, — сказал он. — Кузьма, закладывать линейку! — и побежал вниз.
Stepan Arkadyevitch, going down, carefully took the canvas cover off his varnished gun case with his own hands, and opening it, began to get ready his expensive new-fashioned gun. Kouzma, who already scented a big tip, never left Stepan Arkadyevitch’s side, and put on him both his stockings and boots, a task which Stepan Arkadyevitch readily left him.
Степан Аркадьич, сойдя вниз, сам аккуратно снял парусинный чехол с лакированного ящика и, отворив его, стал собирать свое дорогое, нового фасона ружье. Кузьма, уже чуявший большую дачу на водку, не отходил от Степана Аркадьича и надевал ему и чулки и сапоги, что Степан Аркадьич охотно предоставлял ему делать.
“Kostya, give orders that if the merchant Ryabinin comes ... I told him to come today, he’s to be brought in and to wait for me....”
— Прикажи, Костя, если приедет Рябинин купец — я ему велел нынче приехать, — принять и подождать...
“Why, do you mean to say you’re selling the forest to Ryabinin?”
— А ты разве Рябинину продаешь лес?
“Yes. Do you know him?”
— Да. Ты разве знаешь его?
“To be sure I do. I have had to do business with him, ‘positively and conclusively.’”
— Как же, знаю. Я с ним имел дела «положительно и окончательно».
Stepan Arkadyevitch laughed. “Positively and conclusively” were the merchant’s favorite words.
Степан Аркадьич засмеялся. «Окончательно и положительно» были любимые слова купца.
“Yes, it’s wonderfully funny the way he talks. She knows where her master’s going!” he added, patting Laska, who hung about Levin, whining and licking his hands, his boots, and his gun.
— Да, он удивительно смешно говорит. Поняла, куда хозяин идет! — прибавил он, потрепав рукой Ласку, которая, подвизгивая, вилась около Левина и лизала то его руку, то его сапоги и ружье.
The trap was already at the steps when they went out.
Долгуша стояла уже у крыльца, когда они вышли.
“I told them to bring the trap round; or would you rather walk?”
— Я велел заложить, хотя недалеко; а то пешком пройдем?
“No, we’d better drive,” said Stepan Arkadyevitch, getting into the trap. He sat down, tucked the tiger-skin rug round him, and lighted a cigar. “How is it you don’t smoke? A cigar is a sort of thing, not exactly a pleasure, but the crown and outward sign of pleasure. Come, this is life! How splendid it is! This is how I should like to live!”
— Нет, лучше поедем, — сказал Степан Аркадьич, подходя к долгуше. Он сел, обвернул себе ноги тигровым пледом и закурил сигару. — Как это ты не куришь! Сигара — это такое не то что удовольствие, а венец и признак удовольствия. Вот это жизнь! Как хорошо! Вот бы как я желал жить!
“Why, who prevents you?” said Levin, smiling.
— Да кто же тебе мешает? — улыбаясь сказал Левин.
“No, you’re a lucky man! You’ve got everything you like. You like horses—and you have them; dogs—you have them; shooting—you have it; farming—you have it.”
— Нет, ты счастливый человек. Всё, что ты любишь, у тебя есть. Лошадей любишь — есть, собаки — есть, охота — есть, хозяйство — есть.
“Perhaps because I rejoice in what I have, and don’t fret for what I haven’t,” said Levin, thinking of Kitty.
— Может быть, оттого, что я радуюсь тому, что у меня есть, и не тужу о том, чего нету, — сказал Левин, вспомнив о Кити.
Stepan Arkadyevitch comprehended, looked at him, but said nothing.
Степан Аркадьич понял, поглядел на него, но ничего не сказал.
Levin was grateful to Oblonsky for noticing, with his never-failing tact, that he dreaded conversation about the Shtcherbatskys, and so saying nothing about them. But now Levin was longing to find out what was tormenting him so, yet he had not the courage to begin.
Левин был благодарен Облонскому за то, что тот со своим всегдашним тактом, заметив, что Левин боялся разговора о Щербацких, ничего не говорил о них; но теперь Левину уже хотелось узнать то, что его так мучало, но он не смел заговорить.
“Come, tell me how things are going with you,” said Levin, bethinking himself that it was not nice of him to think only of himself.
— Ну что, твои дела как? — сказал Левин, подумав о том, как нехорошо с его стороны думать только о себе.
Stepan Arkadyevitch’s eyes sparkled merrily.
Глаза Степана Аркадьича весело заблестели.
“You don’t admit, I know, that one can be fond of new rolls when one has had one’s rations of bread—to your mind it’s a crime; but I don’t count life as life without love,” he said, taking Levin’s question his own way. “What am I to do? I’m made that way. And really, one does so little harm to anyone, and gives oneself so much pleasure....”
— Ты ведь не признаешь, чтобы можно было любить калачи, когда есть отсыпной паек, — по твоему, это преступление; а я не признаю жизни без любви, — сказал он, поняв по своему вопрос Левина. Что ж делать, я так сотворен. И право, так мало делается этим кому-нибудь зла, а себе столько удовольствия...
“What! is there something new, then?” queried Levin.
— Что ж, или новое что-нибудь? — спросил Левин.
“Yes, my boy, there is! There, do you see, you know the type of Ossian’s women.... Women, such as one sees in dreams.... Well, these women are sometimes to be met in reality ... and these women are terrible. Woman, don’t you know, is such a subject that however much you study it, it’s always perfectly new.”
— Есть, брат! Вот видишь ли, ты знаешь тип женщин Оссиановских... женщин, которых видишь во сне... Вот эти женщины бывают на яву... и эти женщины ужасны. Женщина, видишь ли, это такой предмет, что, сколько ты ни изучай ее, всё будет совершенно новое.
“Well, then, it would be better not to study it.”
— Так уж лучше не изучать.
“No. Some mathematician has said that enjoyment lies in the search for truth, not in the finding it.”
— Нет. Какой-то математик сказал, что наслаждение не в открытии истины, но в искании ее.
Levin listened in silence, and in spite of all the efforts he made, he could not in the least enter into the feelings of his friend and understand his sentiments and the charm of studying such women.
Левин слушал молча, и, несмотря на все усилия, которые он делал над собой, он никак не мог перенестись в душу своего приятеля и понять его чувства и прелести изучения таких женщин.