It was Father Sergius’s sixth year as a recluse, and he was now forty-nine. His life in solitude was hard--not on account of the fasts and the prayers (they were no hardship to him) but on account of an inner conflict he had not at all anticipated. The sources of that conflict were two: doubts, and the lust of the flesh. And these two enemies always appeared together. It seemed to him that they were two foes, but in reality they were one and the same. As soon as doubt was gone so was the lustful desire. But thinking them to be two different fiends he fought them separately.
Отец Сергий жил шестой год в затворе. Ему было сорок девять лет. Жизнь его была трудная. Не трудами поста и молитвы, это были не труды, а внутренней борьбой, которой он никак не ожидал. Источников борьбы было два: сомнение и плотская похоть. И оба врага всегда поднимались вместе. Ему казалось, что это были два разные врага, тогда как это был один и тот же. Как только уничтожалось сомненье, так уничтожалась похоть. Но он думал, что это два разные дьявола, и боролся с ними порознь.
‘O my God, my God!’ thought he. ‘Why dost thou not grant me faith? There is lust, of course: even the saints had to fight that--Saint Anthony and others. But they had faith, while I have moments, hours, and days, when it is absent. Why does the whole world, with all its delights, exist if it is sinful and must be renounced? Why hast Thou created this temptation? Temptation? Is it not rather a temptation that I wish to abandon all the joys of earth and prepare something for myself there where perhaps there is nothing?’ And he became horrified and filled with disgust at himself. ‘Vile creature! And it is you who wish to become a saint!’ he upbraided himself, and he began to pray. But as soon as he started to pray he saw himself vividly as he had been at the Monastery, in a majestic post in biretta and mantle, and he shook his head. ‘No, that is not right. It is deception. I may deceive others, but not myself or God. I am not a majestic man, but a pitiable and ridiculous one!’ And he threw back the folds of his cassock and smiled as he looked at his thin legs in their underclothing.
«Боже мой! боже мой! — думал он. — За что не даешь ты мне веры. Да, похоть, да, с нею боролись святой Антоний и другие, но вера. Они имели ее, а у меня вот минуты, часы, дни, когда нет ее. Зачем весь мир, вся прелесть его, если он греховен и надо отречься от него? Зачем ты сделал этот соблазн? Соблазн? Но не соблазн ли то, что я хочу уйти от радостей мира и что-то готовлю там, где ничего нет, может быть. — Сказал он себе и ужаснулся, омерзился на самого себя. — Гадина! Гадина! Хочешь быть святым», — начал он бранить себя. И стал на молитву. Но только что он начал молиться, как ему живо представился он сам, каким он бывал в монастыре: в клобуке, в мантии, в величественном виде. И он покачал головой. «Нет, это не то. Это обман. Но других я обману, а не себя и не бога. Не величественный я человек, а жалкий, смешной». И он откинул полы рясы и посмотрел на свои жалкие ноги в подштанниках. И улыбнулся.
Then he dropped the folds of the cassock again and began reading the prayers, making the sign of the cross and prostrating himself. ‘Can it be that this couch will be my bier?’ he read. And it seemed as if a devil whispered to him: ‘A solitary couch is itself a bier. Falsehood!’ And in imagination he saw the shoulders of a widow with whom he had lived. He shook himself, and went on reading. Having read the precepts he took up the Gospels, opened the book, and happened on a passage he often repeated and knew by heart: ‘Lord, I believe. Help thou my unbelief!’--and he put away all the doubts that had arisen. As one replaces an object of insecure equilibrium, so he carefully replaced his belief on its shaky pedestal and carefully stepped back from it so as not to shake or upset it. The blinkers were adjusted again and he felt tranquillized, and repeating his childhood’s prayer: ‘Lord, receive me, receive me!’ he felt not merely at ease, but thrilled and joyful. He crossed himself and lay down on the bedding on his narrow bench, tucking his summer cassock under his head. He fell asleep at once, and in his light slumber he seemed to hear the tinkling of sledge bells. He did not know whether he was dreaming or awake, but a knock at the door aroused him. He sat up, distrusting his senses, but the knock was repeated. Yes, it was a knock close at hand, at his door, and with it the sound of a woman’s voice.
Потом он опустил пóлы и стал читать молитвы, креститься и кланяться. «Неужели одр сей мне гроб будет?» — читал он. И как бы дьявол какой шепнул ему: «Одр одинокий и то гроб. Ложь». И он увидал в воображении плечи вдовы, с которой он жил. Он отряхнулся и продолжал читать. Прочтя правила, он взял евангелие, раскрыл его и напал на место, которое он часто твердил и знал наизусть: «Верую, господи, помоги моему неверию». Он убрал назад все выступающие сомнения. Как устанавливают предмет неустойчивого равновесия, он установил опять свою веру на колеблющейся ножке и осторожно отступил от нее, чтобы не толкнуть и не завалить ее. Шоры выдвинулись опять, и он успокоился. Он повторил свою детскую молитву: «Господи, возьми, возьми меня», и ему не только легко, но радостно умиленно стало. Он перекрестился и лег на свою постилочку на узенькой скамье, положив под голову летнюю ряску. И он заснул. В легком сне ему казалось, что он слышал колокольчики. Он не знал, наяву ли это было, или во сне. Но вот из сна его разбудил стук в его двери. Он поднялся, не веря себе. Но стук повторился. Да, это был стук близкий, в его двери, и женский голос.
‘My God! Can it be true, as I have read in the Lives of the Saints, that the devil takes on the form of a woman? Yes--it is a woman’s voice. And a tender, timid, pleasant voice. Phui!’ And he spat to exorcise the devil. ‘No, it was only my imagination,’ he assured himself, and he went to the corner where his lectern stood, falling on his knees in the regular and habitual manner which of itself gave him consolation and satisfaction. He sank down, his hair hanging over his face, and pressed his head, already going bald in front, to the cold damp strip of drugget on the draughty floor. He read the psalm old Father Pimon had told him warded off temptation. He easily raised his light and emaciated body on his strong sinewy legs and tried to continue saying his prayers, but instead of doing so he involuntarily strained his hearing. He wished to hear more. All was quiet. From the corner of the roof regular drops continued to fall into the tub below. Outside was a mist and fog eating into the snow that lay on the ground. It was still, very still. And suddenly there was a rustling at the window and a voice--that same tender, timid voice, which could only belong to an attractive woman--said:
«Боже мой! Да неужели правда то, что я читал в житиях, что дьявол принимает вид женщины... Да, это голос женщины. И голос нежный, робкий и милый! Тьфу! — он плюнул. — Нет, мне кажется», — сказал он и отошел к углу, перед которым стоял аналойчик, и опустился на колена тем привычным правильным движением, в котором, в движении в самом, он находил утешение и удовольствие. Он опустился, волосы повисли ему на лицо, и прижал оголявшийся уже лоб к сырой, холодной полосушке. (В полу дуло.) ...читал он псалом, который, ему говорил старичок отец Пимен, помогал от наваждения. Он легко поднял на сильных нервных ногах свое исхудалое легкое тело и хотел продолжать читать дальше, но не читал, а невольно напрягал слух, чтоб слышать. Ему хотелось слышать. Было совсем тихо. Те же капли с крыши падали в кадушку, поставленную под угол. На дворе была мга, туман, съедавший снег. Было тихо, тихо. И вдруг зашуршало у окна, и явственно голос — тот же нежный, робкий голос, такой голос, который мог принадлежать только привлекательной женщине, проговорил:
‘Let me in, for Christ’s sake!’
— Пустите. Ради Христа...
It seemed as though his blood had all rushed to his heart and settled there. He could hardly breathe. ‘Let God arise and let his enemies be scattered...’
Казалось, вся кровь прилила к сердцу и остановилась. Он не мог вздохнуть. «Да воскреснет бог и расточатся врази...»
‘But I am not a devil!’ It was obvious that the lips that uttered this were smiling. ‘I am not a devil, but only a sinful woman who has lost her way, not figuratively but literally!’ She laughed. ‘I am frozen and beg for shelter.’
— Да я не дьявол... — и слышно было, что улыбались уста, говорившие это. — Я не дьявол, я просто грешная женщина, заблудилась — не в переносном, а в прямом смысле (она засмеялась), измерзла и прошу приюта...
He pressed his face to the window, but the little icon-lamp was reflected by it and shone on the whole pane. He put his hands to both sides of his face and peered between them. Fog, mist, a tree, and--just opposite him--she herself. Yes, there, a few inches from him, was the sweet, kindly frightened face of a woman in a cap and a coat of long white fur, leaning towards him. Their eyes met with instant recognition: not that they had ever known one another, they had never met before, but by the look they exchanged they--and he particularly--felt that they knew and understood one another. After that glance to imagine her to be a devil and not a simple, kindly, sweet, timid woman, was impossible.
Он приложил лицо к стеклу. Лампадка отсвечивала и светилась везде в стекле. Он приставил ладони к обеим сторонам лица и вгляделся. Туман, мга, дерево, а вот направо. Она. Да, она, женщина в шубе с белой длинной шерстью, в шапке, с милым, милым, добрым испуганным лицом, тут, в двух вершках от его лица, пригнувшись к нему. Глаза их встретились и узнали друг друга. Не то чтобы они видели когда друг друга: они никогда не видались, но во взгляде, которым они обменялись, они (особенно он) почувствовали, что они знают друг друга, понятны друг другу. Сомневаться после этого взгляда в том, что это был дьявол, а не простая, добрая, милая, робкая женщина, нельзя было.
‘Who are you? Why have you come?’ he asked.
— Кто вы? Зачем вы? — сказал он.
‘Do please open the door!’ she replied, with capricious authority. ‘I am frozen. I tell you I have lost my way.’
— Да отоприте же, — с капризным самовластьем сказала она. — Я измерзла. Говорю вам, заблудилась.
‘But I am a monk--a hermit.’
— Да ведь я монах, отшельник.
‘Oh, do please open the door--or do you wish me to freeze under your window while you say your prayers?’
— Ну, так и отоприте. А то хотите, чтоб я замерзла под окном, пока вы будете молиться.
‘But how have you...’
— Да как вы...
‘I shan’t eat you. For God’s sake let me in! I am quite frozen.’
— Не съем же я вас. Ради бога, пустите. Я озябла наконец.
She really did feel afraid, and said this in an almost tearful voice.
Ей самой становилось жутко. Она сказала это плачущим почти голосом.
He stepped back from the window and looked at an icon of the Saviour in His crown of thorns. ‘Lord, help me! Lord, help me!’ he exclaimed, crossing himself and bowing low. Then he went to the door, and opening it into the tiny porch, felt for the hook that fastened the outer door and began to lift it. He heard steps outside. She was coming from the window to the door. ‘Ah!’ she suddenly exclaimed, and he understood that she had stepped into the puddle that the dripping from the roof had formed at the threshold. His hands trembled, and he could not raise the hook of the tightly closed door.
Он отошел от окна, взглянул на икону Христа в терновом венке. «Господи, помоги мне, господи, помоги мне», — проговорил он, крестясь и кланяясь в пояс, и подошел к двери, отворил ее в сенцы. В сенях ощупал крючок и стал откидывать его. С той стороны он слышал шаги. Она от окна переходила к двери. «Ай!» — вдруг вскрикнула она. Он понял, что она ногой попала в лужу, натекшую у порога. Руки его дрожали, и он никак не мог поднять натянутый дверью крючок.
‘Oh, what are you doing? Let me in! I am all wet. I am frozen! You are thinking about saving your soul and are letting me freeze to death...’
— Да что же вы, пустите же. Я вся измокла. Я замерзла. Вы об спасении души думаете, а я замерзла.
He jerked the door towards him, raised the hook, and without considering what he was doing, pushed it open with such force that it struck her.
Он натянул дверь к себе, поднял крючок и, не рассчитав толчок, сунул дверь внаружу так, что толкнул ее.
‘Oh--PARDON!’ he suddenly exclaimed, reverting completely to his old manner with ladies.
— Ах, извините! — сказал он, вдруг совершенно перенесясь в давнишнее, привычное обращение с дамами.
She smiled on hearing that PARDON. ‘He is not quite so terrible, after all,’ she thought. ‘It’s all right. It is you who must pardon me,’ she said, stepping past him. ‘I should never have ventured, but such an extraordinary circumstance...’
Она улыбнулась, услыхав это «извините». «Ну, он не так еще страшен», — подумала она. — Ничего, ничего. Вы простите меня, — сказала она, проходя мимо его. — Я бы никогда не решилась. Но такой особенный случай.
‘If you please!’ he uttered, and stood aside to let her pass him. A strong smell of fine scent, which he had long not encountered, struck him. She went through the little porch into the cell where he lived. He closed the outer door without fastening the hook, and stepped in after her.
— Пожалуйте, — проговорил он, пропуская ее мимо. Сильный запах, давно не слышанный им, тонких духов поразил его. Она прошла через сени в горницу. Он захлопнул наружную дверь, не накидывая крючка, прошел сени и вошел в горницу.
‘Lord Jesus Christ, Son of God, have mercy on me a sinner! Lord, have mercy on me a sinner!’ he prayed unceasingly, not merely to himself but involuntarily moving his lips. ‘If you please!’ he said to her again. She stood in the middle of the room, moisture dripping from her to the floor as she looked him over. Her eyes were laughing.
«Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй мя грешного, господи, помилуй мя грешного», — не переставая молился он не только внутренно, но и невольно наружно шевеля губами. — Пожалуйте, — сказал он. Она стояла посреди комнаты, с нее текло на пол, и разглядывала его. Глаза ее смеялись.
‘Forgive me for having disturbed your solitude. But you see what a position I am in. It all came about from our starting from town for a sledge-drive, and my making a bet that I would walk back by myself from the Vorobevka to the town. But then I lost my way, and if I had not happened to come upon your cell...’ She began lying, but his face confused her so that she could not continue, but became silent. She had not expected him to be at all such as he was. He was not as handsome as she had imagined, but was nevertheless beautiful in her eyes: his greyish hair and beard, slightly curling, his fine, regular nose, and his eyes like glowing coal when he looked at her, made a strong impression on her.
— Простите меня, что я нарушила ваше уединение. Но видите, в каком я положении. Произошло это оттого, что мы из города поехали кататься, и я побилась об заклад, что дойду одна от Воробьевки до города, но тут сбилась с дороги и вот, если бы не набрела на вашу келью... — начала она лгать. Но лицо его смущало ее, так что она не могла продолжать и замолчала. Она ожидала его совсем не таким. Он был не такой красавец, каким она воображала его, но он был прекрасен в ее глазах. Вьющиеся с проседью волосы головы и бороды, правильный тонкий нос и, как угли, горящие глаза, когда он прямо взглядывал, поразили ее.
He saw that she was lying.
Он видел, что она лжет.
‘Yes... so,’ said he, looking at her and again lowering his eyes. ‘I will go in there, and this place is at your disposal.’
— Да, так, — сказал он, взглянув на нее и опять опуская глаза. — Я пройду сюда, а вы располагайтесь.
And taking down the little lamp, he lit a candle, and bowing low to her went into the small cell beyond the partition, and she heard him begin to move something about there. ‘Probably he is barricading himself in from me!’ she thought with a smile, and throwing off her white dogskin cloak she tried to take off her cap, which had become entangled in her hair and in the woven kerchief she was wearing under it. She had not got at all wet when standing under the window, and had said so only as a pretext to get him to let her in. But she really had stepped into the puddle at the door, and her left foot was wet up to the ankle and her overshoe full of water. She sat down on his bed--a bench only covered by a bit of carpet--and began to take off her boots. The little cell seemed to her charming. The narrow little room, some seven feet by nine, was as clean as glass. There was nothing in it but the bench on which she was sitting, the book-shelf above it, and a lectern in the corner. A sheepskin coat and a cassock hung on nails by the door. Above the lectern was the little lamp and an icon of Christ in His crown of thorns. The room smelt strangely of perspiration and of earth. It all pleased her--even that smell. Her wet feet, especially one of them, were uncomfortable, and she quickly began to take off her boots and stockings without ceasing to smile, pleased not so much at having achieved her object as because she perceived that she had abashed that charming, strange, striking, and attractive man. ‘He did not respond, but what of that?’ she said to herself.
И он, сняв лампочку, зажег свечу и, низко поклонившись ей, вышел в каморочку за перегородкой, и она слышала, как он что-то стал двигать там. «Вероятно, запирается чем-нибудь от меня», — подумала она, улыбнувшись, и, скинув собачью белую ротонду, стала снимать шапку, зацепившуюся за волоса, и вязаный платок, бывший под ней. Она вовсе не промокла, когда стояла под окном, и говорила про это только как предлог, чтоб он пустил ее. Но у двери она точно попала в лужу, и левая нога была мокра до икры, и ботинок и ботик полон воды. Она села на его койку — доску, только покрытую ковриком, — и стала разуваться. Келейка эта казалась ей прелестной. Узенькая, аршина в три горенка, длиной аршина четыре, была чиста, как стеклышко. В горенке была только койка, на которой она сидела, над ней полочка с книгами. В углу аналойчик. У двери гвозди, шуба и ряса. Над аналойчиком образ Христа в терновом венке и лампадка. Пахло странно: маслом, пóтом и землей. Всё нравилось ей. Даже этот запах. Мокрые ноги, особенно одна, беспокоили ее, и она поспешно стала разуваться, не переставая улыбаться, радуясь не столько тому, что она достигла своей цели, сколько тому, что она видела, что смутила его — этого прелестного, поразительного, странного, привлекательного мужчину. «Ну, не ответил, ну что же за беда», — сказала она себе.
‘Father Sergius! Father Sergius! Or how does one call you?’
— Отец Сергий! Отец Сергий! Так ведь вас звать?
‘What do you want?’ replied a quiet voice.
— Что вам надо? — отвечал тихий голос.
‘Please forgive me for disturbing your solitude, but really I could not help it. I should simply have fallen ill. And I don’t know that I shan’t now. I am all wet and my feet are like ice.’
— Вы, пожалуйста, простите меня, что я нарушила ваше уединение. Но, право, я не могла иначе. Я бы прямо заболела. Да и теперь я не знаю. Я вся мокрая, ноги как лед.
‘Pardon me,’ replied the quiet voice. ‘I cannot be of any assistance to you.’
— Простите меня, — отвечал тихий голос, — я ничем не могу служить.
‘I would not have disturbed you if I could have helped it. I am only here till daybreak.’
— Я бы ни за что не потревожила вас. Я только до рассвета.
He did not reply and she heard him muttering something, probably his prayers.
Он не отвечал. И она слышала, что он шепчет что-то, — очевидно, молится.
‘You will not be coming in here?’ she asked, smiling. ‘For I must undress to dry myself.’
— Вы не взойдете сюда? — спросила она улыбаясь. — А то мне надо раздеться, чтобы высушиться.
He did not reply, but continued to read his prayers.
Он не отвечал, продолжая за стеной ровным голосом читать молитвы.
‘Yes, that is a man!’ thought she, getting her dripping boot off with difficulty. She tugged at it, but could not get it off. The absurdity of it struck her and she began to laugh almost inaudibly. But knowing that he would hear her laughter and would be moved by it just as she wished him to be, she laughed louder, and her laughter--gay, natural, and kindly--really acted on him just in the way she wished.
«Да, это человек», — думала она, с трудом стаскивая шлюпающий ботик. Она тянула его и не могла, и ей смешно это стало. И она чуть слышно смеялась, но, зная, что он слышит ее смех и что смех этот подействует на него именно так, как она этого хотела, она засмеялась громче, и смех этот, веселый, натуральный, добрый, действительно подействовал на него, и именно так, как она этого хотела.
‘Yes, I could love a man like that--such eyes and such a simple noble face, and passionate too despite all the prayers he mutters!’ thought she. ‘You can’t deceive a woman in these things. As soon as he put his face to the window and saw me, he understood and knew. The glimmer of it was in his eyes and remained there. He began to love me and desired me. Yes--desired!’ said she, getting her overshoe and her boot off at last and starting to take off her stockings. To remove those long stockings fastened with elastic it was necessary to raise her skirts. She felt embarrassed and said:
«Да, такого человека можно полюбить. Эти глаза. И это простое, благородное и — как он ни бормочи молитвы — и страстное лицо! — думала она. — Нас, женщин, не обманешь. Еще когда он придвинул лицо к стеклу и увидал меня, и понял, и узнал. В глазах блеснуло и припечаталось. Он полюбил, пожелал меня. Да, пожелал», — говорила она, сняв, наконец, ботик и ботинок и принимаясь за чулки. Чтобы снять их, эти длинные чулки на ластиках, надо было поднять юбки. Ей совестно стало, и она проговорила:
‘Don’t come in!’
— Не входите.
But there was no reply from the other side of the wall. The steady muttering continued and also a sound of moving. ‘He is prostrating himself to the ground, no doubt,’ thought she. ‘But he won’t bow himself out of it. He is thinking of me just as I am thinking of him. He is thinking of these feet of mine with the same feeling that I have!’ And she pulled off her wet stockings and put her feet up on the bench, pressing them under her. She sat a while like that with her arms round her knees and looking pensively before her. ‘But it is a desert, here in this silence. No one would ever know....’
Но из-за стены не было никакого ответа. Продолжалось равномерное бормотание и еще звуки движения. «Верно, он кланяется в землю, — думала она. — Но не откланяется он, — проговорила она. — Он обо мне думает. Так же, как я об нем. С тем же чувством думает он об этих ногах», — говорила она, сдернув мокрые чулки и ступая босыми ногами по койке и поджимая их под себя. Она посидела так недолго, обхватив колени руками и задумчиво глядя перед собой. «Да эта пустыня, эта тишина. И никто никогда не узнал бы...»
She rose, took her stockings over to the stove, and hung them on the damper. It was a queer damper, and she turned it about, and then, stepping lightly on her bare feet, returned to the bench and sat down there again with her feet up. There was complete silence on the other side of the partition. She looked at the tiny watch that hung round her neck. It was two o’clock. ‘Our party should return about three!’ She had not more than an hour before her. ‘Well, am I to sit like this all alone? What nonsense! I don’t want to. I will call him at once.’
Она встала, снесла чулки к печке, повесила их на отдушник. Какой-то особенный был отдушник. Она повертела его и потом, легко ступая босыми ногами, вернулась на койку и опять села на нее с ногами. За стеной совсем затихло. Она посмотрела на крошечные часы, висевшие у нее на шее. Было два часа. «Наши должны подъехать около трех». Оставалось не больше часа. «Что ж, я так просижу тут одна. Что за вздор! Не хочу я. Сейчас позову его».
‘Father Sergius, Father Sergius! Sergey Dmitrich! Prince Kasatsky!’
— Отец Сергий! Отец Сергий! Сергей Дмитрич. Князь Касатский!
Beyond the partition all was silent.
За дверью было тихо.
‘Listen! This is cruel. I would not call you if it were not necessary. I am ill. I don’t know what is the matter with me!’ she exclaimed in a tone of suffering. ‘Oh! Oh!’ she groaned, falling back on the bench. And strange to say she really felt that her strength was failing, that she was becoming faint, that everything in her ached, and that she was shivering with fever.
— Послушайте, это жестоко. Я бы не звала вас. Если бы мне не нужно было. Я больна. Я не знаю, что со мною, — заговорила она страдающим голосом. — Ох, ох! — застонала она, падая на койку. И странное дело, она точно чувствовала, что она изнемогает, вся изнемогает, что всё болит у нее и что ее трясет дрожь, лихорадка.
‘Listen! Help me! I don’t know what is the matter with me. Oh! Oh!’ She unfastened her dress, exposing her breast, and lifted her arms, bare to the elbow. ‘Oh! Oh!’
— Послушайте, помогите мне. Я не знаю, что со мной. Ох! Ох! — Она расстегнула платье, открыла грудь и закинула обнаженные по локоть руки. — Ох! ох!
All this time he stood on the other side of the partition and prayed. Having finished all the evening prayers, he now stood motionless, his eyes looking at the end of his nose, and mentally repeated with all his soul: ‘Lord Jesus Christ, Son of God, have mercy upon me!’
Всё это время он стоял в своем чулане и молился. Прочтя все вечерние молитвы, он теперь стоял неподвижно, устремив глаза на кончик носа, и творил умную молитву, духом повторяя: «Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй мя».
But he had heard everything. He had heard how the silk rustled when she took off her dress, how she stepped with bare feet on the floor, and had heard how she rubbed her feet with her hand. He felt his own weakness, and that he might be lost at any moment. That was why he prayed unceasingly. He felt rather as the hero in the fairy-tale must have felt when he had to go on and on without looking round. So Sergius heard and felt that danger and destruction were there, hovering above and around him, and that he could only save himself by not looking in that direction for an instant. But suddenly the desire to look seized him. At the same instant she said:
Но он всё слышал. Он слышал, как она шуршала шелковой тканью, снимая платье, как она ступала босыми ногами по полу; он слышал, как она терла себе рукой ноги. Он чувствовал, что он слаб и что всякую минуту может погибнуть, и потому не переставая молился. Он испытывал нечто подобное тому, что должен испытывать тот сказочный герой, который должен был идти не оглядываясь. Так и Сергий слышал, чуял, что опасность, погибель тут, над ним, вокруг него, и он может спастись, только ни на минуту не оглядываясь на нее. Но вдруг желание взглянуть охватило его. В то же мгновение она сказала:
‘This is inhuman. I may die....’
— Послушайте, это бесчеловечно. Я могу умереть.
‘Yes, I will go to her, but like the Saint who laid one hand on the adulteress and thrust his other into the brazier. But there is no brazier here.’ He looked round. The lamp! He put his finger over the flame and frowned, preparing himself to suffer. And for a rather long time, as it seemed to him, there was no sensation, but suddenly--he had not yet decided whether it was painful enough--he writhed all over, jerked his hand away, and waved it in the air. ‘No, I can’t stand that!’ ‘For God’s sake come to me! I am dying! Oh!’ ‘Well--shall I perish? No, not so!’
«Да, я пойду, но так, как делал тот отец, который накладывал одну руку на блудницу, а другую клал в жаровню. Но жаровни нет». Он оглянулся. Лампа. Он выставил палец над огнем и нахмурился, готовясь терпеть, и довольно долго ему казалось, что он не чувствует, но вдруг — он еще не решил, больно ли и насколько, как он сморщился весь и отдернул руку, махая ею. «Нет, я не могу этого». — Ради бога! Ох, подите ко мне! Я умираю, ох! «Так что же, я погибну? Так нет же».
‘I will come to you directly,’ he said, and having opened his door, he went without looking at her through the cell into the porch where he used to chop wood. There he felt for the block and for an axe which leant against the wall.
— Сейчас я приду к вам, — проговорил он и, отворив свою дверь, не глядя на нее, прошел мимо нее в дверь в сени, где он рубил дрова, ощупал чурбан, на котором он рубил дрова, и топор, прислоненный к стене.
‘Immediately!’ he said, and taking up the axe with his right hand he laid the forefinger of his left hand on the block, swung the axe, and struck with it below the second joint. The finger flew off more lightly than a stick of similar thickness, and bounding up, turned over on the edge of the block and then fell to the floor.
— Сейчас, — сказал он и, взяв топор в правую руку, положил указательный палец левой руки на чурбан, взмахнул топором и ударил по нем ниже второго сустава. Палец отскочил легче, чем отскакивали дрова такой же толщины, перевернулся и шлепнулся на край чурбана и потом на пол.
He heard it fall before he felt any pain, but before he had time to be surprised he felt a burning pain and the warmth of flowing blood. He hastily wrapped the stump in the skirt of his cassock, and pressing it to his hip went back into the room, and standing in front of the woman, lowered his eyes and asked in a low voice: ‘What do you want?’
Он услыхал этот звук прежде, чем почувствовал боль. Но не успел он удивиться тому, что боли нет, как он почувствовал жгучую боль и тепло полившейся крови. Он быстро прихватил отрубленный сустав подолом рясы и, прижав его к бедру, вошел назад в дверь и, остановившись против женщины, опустив глаза, тихо спросил: — Что вам?
She looked at his pale face and his quivering left cheek, and suddenly felt ashamed. She jumped up, seized her fur cloak, and throwing it round her shoulders, wrapped herself up in it.
Она взглянула на его побледневшее лицо с дрожащей левой щекой, и вдруг ей стало стыдно. Она вскочила, схватила шубу и, накинув на себя, закуталась в нее.
‘I was in pain... I have caught cold... I... Father Sergius... I...’
— Да, мне было больно... я простудилась... я... Отец Сергий... я...
He let his eyes, shining with a quiet light of joy, rest upon her, and said:
Он поднял на нее глаза, светившиеся тихим радостным светом, и сказал:
‘Dear sister, why did you wish to ruin your immortal soul? Temptations must come into the world, but woe to him by whom temptation comes. Pray that God may forgive us!’
— Милая сестра, за что ты хотела погубить свою бессмертную душу? Соблазны должны войти в мир, но горе тому, через кого соблазн входит... Молись, чтобы бог простил нас.
She listened and looked at him. Suddenly she heard the sound of something dripping. She looked down and saw that blood was flowing from his hand and down his cassock.
Она слушала его и смотрела на него. Вдруг она услыхала капли падающей жидкости. Она взглянула и увидела, как по рясе текла из руки кровь.
‘What have you done to your hand?’ She remembered the sound she had heard, and seizing the little lamp ran out into the porch. There on the floor she saw the bloody finger. She returned with her face paler than his and was about to speak to him, but he silently passed into the back cell and fastened the door.
— Что вы сделали с рукой? — Она вспомнила звук, который слышала, и, схватив лампаду, выбежала в сени и увидала на полу окровавленный палец. Бледнее его она вернулась и хотела сказать ему; но он тихо прошел в чулан и запер за собой дверь.
‘Forgive me!’ she said. ‘How can I atone for my sin?’
— Простите меня, — сказала она. — Чем выкуплю я грех свой?
‘Let me tie up your hand.’
— Дайте я перевяжу вам рану.
‘Go away from here.’
— Уйди отсюда.
She dressed hurriedly and silently, and when ready sat waiting in her furs. The sledge-bells were heard outside.
Торопливо и молча оделась она. И готовая, в шубе, сидела ожидая. С надворья послышались бубенцы.
‘Father Sergius, forgive me!’
— Отец Сергий. Простите меня.
‘Go away. God will forgive.’
— Уйди. Бог простит.
‘Father Sergius! I will change my life. Do not forsake me!’
— Отец Сергий. Я переменю свою жизнь. Не оставляйте меня.
‘Forgive me--and give me your blessing!’
— Простите и благословите меня.
‘In the name of the Father and of the Son and of the Holy Ghost!’--she heard his voice from behind the partition. ‘Go!’
— Во имя отца и сына и святого духа, — послышалось из-за перегородки. — Уйди.
She burst into sobs and left the cell. The lawyer came forward to meet her.
Она зарыдала и вышла из кельи. Адвокат шел ей навстречу.
‘Well, I see I have lost the bet. It can’t be helped. Where will you sit?’
— Ну, проиграл, нечего делать. Куда ж вы сядете?
‘It is all the same to me.’
— Всё равно.
She took a seat in the sledge, and did not utter a word all the way home.
Она села и до дома не сказала ни одного слова.
A year later she entered a convent as a novice, and lived a strict life under the direction of the hermit Arseny, who wrote letters to her at long intervals.
Через год она была пострижена малым постригом и жила строгой жизнью в монастыре под руководительством затворника Арсения, который изредка писал ей письма.