In this state of mind Nekhludoff left the Court and went into the jurymen’s room. He sat by the window smoking all the while, and hearing what was being said around him.
В таком душевном настроении находился Нехлюдов, выйдя из залы суда в комнату присяжных. Он сидел у окна, слушая разговоры, шедшие вокруг него, и не переставая курил.
The merry merchant seemed with all his heart to sympathise with Smelkoff’s way of spending his time. “There, old fellow, that was something like! Real Siberian fashion! He knew what he was about, no fear! That’s the sort of wench for me.”
Веселый купец, очевидно, сочувствовал всей душой времяпрепровождению купца Смелькова. — Ну, брат, здорово кутил, по-сибирски. Тоже губа не дура, какую девчонку облюбовал.
The foreman was stating his conviction, that in some way or other the expert’s conclusions were the important thing. Peter Gerasimovitch was joking about something with the Jewish clerk, and they burst out laughing. Nekhludoff answered all the questions addressed to him in monosyllables and longed only to be left in peace.
Старшина высказывал какие-то соображения, что всё дело в экспертизе. Петр Герасимович что-то шутил с приказчиком-евреем, и они о чем-то захохотали. Нехлюдов односложно отвечал на обращенные к нему вопросы и желал только одного — чтобы его оставили в покое.
When the usher, with his sideways gait, called the jury back to the Court, Nekhludoff was seized with fear, as if he were not going to judge, but to be judged. In the depth of his soul he felt that he was a scoundrel, who ought to be ashamed to look people in the face, yet, by sheer force of habit, he stepped on to the platform in his usual self-possessed manner, and sat down, crossing his legs and playing with his pince-nez.
Когда судебный пристав с боковой походкой пригласил опять присяжных в залу заседания, Нехлюдов почувствовал страх, как будто не он шел судить, но его вели в суд. В глубине души он чувствовал уже, что он негодяй, которому должно быть совестно смотреть в глаза людям, а между тем он по привычке с обычными, самоуверенными движениями, вошел на возвышение и сел на свое место, вторым после старшины, заложив ногу на ногу и играя pince-nez.
The prisoners had also been led out, and were now brought in again. There were some new faces in the Court witnesses, and Nekhludoff noticed that Maslova could not take her eyes off a very fat woman who sat in the row in front of the grating, very showily dressed in silk and velvet, a high hat with a large bow on her head, and an elegant little reticule on her arm, which was bare to the elbow. This was, as he subsequently found out, one of the witnesses, the mistress of the establishment to which Maslova had belonged.
Подсудимых тоже куда-то выводили и только что ввели опять. В зале были новые лица – свидетели, и Нехлюдов заметил, что Маслова несколько раз взглядывала, как будто не могла оторвать взгляда от очень нарядной, в шелку и бархате, толстой женщины, которая, в высокой шляпе с большим бантом и с элегантным ридикюлем на голой до локтя руке, сидела в первом ряду перед решеткой. Это, как он потом узнал, была свидетельница, хозяйка того заведения, в котором жила Маслова.
The examination of the witnesses commenced: they were asked their names, religion, etc. Then, after some consultation as to whether the witnesses were to be sworn in or not, the old priest came in again, dragging his legs with difficulty, and, again arranging the golden cross on his breast, swore the witnesses and the expert in the same quiet manner, and with the same assurance that he was doing something useful and important. The witnesses having been sworn, all but Kitaeva, the keeper of the house, were led out again. She was asked what she knew about this affair. Kitaeva nodded her head and the big hat at every sentence and smiled affectedly. She gave a very full and intelligent account, speaking with a strong German accent. First of all, the hotel servant Simeon, whom she knew, came to her establishment on behalf of a rich Siberian merchant, and she sent Lubov back with him. After a time Lubov returned with the merchant. The merchant was already somewhat intoxicated--she smiled as she said this--and went on drinking and treating the girls. He was short of money. He sent this same Lubov to his lodgings. He had taken a “predilection” to her. She looked at the prisoner as she said this.
Начался допрос свидетелей: имя, вера и т. д. Потом, после допроса сторон, как они хотят спрашивать: под присягой или нет, опять, с трудом передвигая ноги, пришел тот же старый священник и опять так же, поправляя золотой крест на шелковой груди, с таким же спокойствием и уверенностью в том, что он делает вполне полезное и важное дело, привел к присяге свидетелей и эксперта. Когда кончилась присяга, всех свидетелей увели, оставив одну, именно Китаеву, хозяйку дома терпимости. Ее спросили о том, что она знает по этому делу. Китаева с притворной улыбкой, ныряя головой в шляпе при каждой фразе, с немецким акцентом подробно и складно рассказала: Прежде всего к ней в заведение приехал знакомый коридорный Симон за девушкой для богатого сибирского купца. Она послала Любашу. Через несколько времени Любаша вернулась вместе с купцом. — Купец был уже в экстазе, – слегка улыбаясь, говорила Китаева, — и у нас продолжал пить и угощать девушек; но так как у него не достало денег, то он послал к себе в номер эту самую Любашу, к которой он получил предилекция, — сказала она, взглянув на подсудимую.
Nekhludoff thought he saw Maslova smile here, and this seemed disgusting to him. A strange, indefinite feeling of loathing, mingled with suffering, arose in him.
Нехлюдову показалось, что Маслова при этом улыбнулась, и эта улыбка показалась ему отвратительной. Странное, неопределенное чувство гадливости, смешанное с состраданием, поднялось в нем.
“And what was your opinion of Maslova?” asked the blushing and confused applicant for a judicial post, appointed to act as Maslova’s advocate.
— А какого вы были мнения о Масловой? – краснея и робея, спросил назначенный от суда кандидат на судебную должность, защитник Масловой.
“Zee ferry pesht,” answered Kitaeva. “Zee yoong voman is etucated and elecant. She was prought up in a coot family and can reat French. She tid have a trop too moch sometimes, put nefer forcot herself. A ferry coot girl.”
— Самый хороший, — отвечала Китаева, — девушка образованный и шикарна. Он воспитывался в хороший семейство, и по-французски могли читать. Он пил иногда немного лишнего, но никогда не забывался. Совсем хороший девушка.
Katusha looked at the woman, then suddenly turned her eyes on the jury and fixed them on Nekhludoff, and her face grew serious and even severe. One of her serious eyes squinted, and those two strange eyes for some time gazed at Nekhludoff, who, in spite of the terrors that seized him, could not take his look off these squinting eyes, with their bright, clear whites. He thought of that dreadful night, with its mist, the ice breaking on the river below, and when the waning moon, with horns turned upwards, that had risen towards morning, lit up something black and weird. These two black eyes now looking at him reminded him of this weird, black something. “She has recognised me,” he thought, and Nekhludoff shrank as if expecting a blow. But she had not recognised him. She sighed quietly and again looked at the president. Nekhludoff also sighed. “Oh, if it would only get on quicker,” he thought. He now felt the same loathing and pity and vexation as when, out shooting, he was obliged to kill a wounded bird. The wounded bird struggles in the game bag. One is disgusted and yet feels pity, and one is in a hurry to kill the bird and forget it.
Катюша глядела на хозяйку, но потом вдруг перевела глаза на присяжных и остановила их на Нехлюдове, и лицо ее сделалось серьезно и даже строго. Один из строгих глаз ее косил. Довольно долго эти два странно смотрящие глаза смотрели на Нехлюдова, и, несмотря на охвативший его ужас, он не мог отвести и своего взгляда от этих косящих глаз с ярко-белыми белками. Ему вспомнилась та страшная ночь с ломавшимся льдом, туманом и, главное, тем ущербным, перевернутым месяцем, который перед утром взошел и освещал что-то черное и страшное. Эти два черные глаза, смотревшие и на него и мимо него, напоминали ему это что-то черное и страшное. «Узнала!» подумал он. И Нехлюдов как бы сжался, ожидая удара. Но она не узнала. Она спокойно вздохнула и опять стала смотреть на председателя. Нехлюдов вздохнул тоже. «Ах, скорее бы», думал он. Он испытывал теперь чувство, подобное тому, которое испытывал на охоте, когда приходилось добивать раненую птицу: и гадко, и жалко, и досадно. Недобитая птица бьется в ягдташе: и противно, и жалко, и хочется поскорее добить и забыть.
Such mixed feelings filled Nekhludoff’s breast as he sat listening to the examination of the witnesses.
Такое сметанное чувство испытывал теперь Нехлюдов, слушая допрос свидетелей.