If history dealt only with external phenomena, the establishment of this simple and obvious law would suffice and we should have finished our argument. But the law of history relates to man. A particle of matter cannot tell us that it does not feel the law of attraction or repulsion and that that law is untrue, but man, who is the subject of history, says plainly: I am free and am therefore not subject to the law.
Если бы история имела дело с внешними явлениями, постановление этого простого и очевидного закона было бы достаточно, и мы бы кончили наше рассуждение. Но закон истории относится к человеку. Частица материи не может сказать нам, что она вовсе не чувствует потребности притягиванья и отталкиванья, и что это неправда; человек же, который есть предмет истории, прямо говорит: я свободен и потому не подлежу законам.
The presence of the problem of man’s free will, though unexpressed, is felt at every step of history.
Присутствие хотя не высказанного вопроса о свободе воли человека чувствуется на каждом шагу истории.
All seriously thinking historians have involuntarily encountered this question. All the contradictions and obscurities of history and the false path historical science has followed are due solely to the lack of a solution of that question.
Все серьезно мыслившие историки невольно приходили к этому вопросу. Все противоречия, неясности истории, тот ложный путь, по которому идет эта наука, основаны только на неразрешенности этого вопроса.
If the will of every man were free, that is, if each man could act as he pleased, all history would be a series of disconnected incidents.
Если воля каждого человека была свободна, т. е. если каждый мог поступить так, как ему захотелось, то вся история есть ряд бессвязных случайностей.
If in a thousand years even one man in a million could act freely, that is, as he chose, it is evident that one single free act of that man’s in violation of the laws governing human action would destroy the possibility of the existence of any laws for the whole of humanity.
Если даже один человек из миллионов в тысячелетний период времени имел возможность поступить свободно, т. е. так, как ему захотелось, то очевидно, что один свободный поступок этого человека, противный законам, уничтожает возможность существования каких бы то ни было законов для всего человечества.
If there be a single law governing the actions of men, free will cannot exist, for then man’s will is subject to that law.
Если же есть хоть один закон, управляющий действиями людей, то не может быть свободной воли, ибо тогда воля людей должна подлежать этому закону.
In this contradiction lies the problem of free will, which from most ancient times has occupied the best human minds and from most ancient times has been presented in its whole tremendous significance.
В этом противоречии заключается вопрос о свободе воли, с древнейших времен занимавший лучшие умы человечества и с древнейших времен постановленный во всем его громадном значении.
The problem is that regarding man as a subject of observation from whatever point of view—theological, historical, ethical, or philosophic—we find a general law of necessity to which he (like all that exists) is subject. But regarding him from within ourselves as what we are conscious of, we feel ourselves to be free.
Вопрос состоит в том, что, глядя на человека, как на предмет наблюдения с какой бы то ни было точки зрения, — богословской, исторической, этической, философской — мы находим общий закон необходимости, которому он подлежит так же, как и всё существующее. Глядя же на него из себя, как на то, чтò мы сознаем, мы чувствуем себя свободными.
This consciousness is a source of self-cognition quite apart from and independent of reason. Through his reason man observes himself, but only through consciousness does he know himself.
Сознание это есть совершенно отдельный и независимый от разума источник самопознавания. Чрез разум человек наблюдает сам себя; но знает он сам себя только через сознание.
Apart from consciousness of self no observation or application of reason is conceivable.
Без сознания себя немыслимо и никакое наблюдение и приложение разума.
To understand, observe, and draw conclusions, man must first of all be conscious of himself as living. A man is only conscious of himself as a living being by the fact that he wills, that is, is conscious of his volition. But his will—which forms the essence of his life—man recognizes (and can but recognize) as free.
Для того чтобы понимать, наблюдать, умозаключать, человек должен прежде сознавать себя живущим. Живущим человек знает себя не иначе как хотящим, т. е. сознает свою волю. Волю же свою, составляющую сущность его жизни, человек сознает и не может сознать иначе, как свободною.
If, observing himself, man sees that his will is always directed by one and the same law (whether he observes the necessity of taking food, using his brain, or anything else) he cannot recognize this never-varying direction of his will otherwise than as a limitation of it. Were it not free it could not be limited. A man’s will seems to him to be limited just because he is not conscious of it except as free.
Если подвергая себя наблюдению, человек видит, что воля его направляется всегда по одному и тому же закону (наблюдает ли он необходимость принимать пищу, или деятельность мозга, или что бы то ни было), он не может понимать это всегда одинаковое направление своей воли иначе как ее ограничение. То, что не было бы свободно, не могло бы быть и ограничено. Воля человека представляется ему ограниченною именно потому, что он сознает ее не иначе, как свободною.
You say: I am not free. But I have lifted my hand and let it fall. Everyone understands that this illogical reply is an irrefutable demonstration of freedom.
Вы говорите: я не свободен. А я поднял и опустил руку. Всякий понимает, что этот нелогический ответ есть неопровержимое доказательство свободы.
That reply is the expression of a consciousness that is not subject to reason.
Ответ этот есть выражение сознания, не подлежащего разуму.
If the consciousness of freedom were not a separate and independent source of self-consciousness it would be subject to reasoning and to experience, but in fact such subjection does not exist and is inconceivable.
Если бы сознание свободы не было отдельным и независимым от разума источником самопознания, оно бы подчинялось рассуждению и опыту; но в действительности такого подчинения никогда не бывает и оно немыслимо.
A series of experiments and arguments proves to every man that he, as an object of observation, is subject to certain laws, and man submits to them and never resists the laws of gravity or impermeability once he has become acquainted with them. But the same series of experiments and arguments proves to him that the complete freedom of which he is conscious in himself is impossible, and that his every action depends on his organization, his character, and the motives acting upon him; yet man never submits to the deductions of these experiments and arguments. Having learned from experiment and argument that a stone falls downwards, a man indubitably believes this and always expects the law that he has learned to be fulfilled.
Ряд опытов и рассуждений показывает каждому человеку, что он как предмет наблюдения подлежит известным законам, и человек подчиняется им и никогда не борется с раз узнанным им законом тяготения или непроницаемости. Но тот же ряд опытов и рассуждений показывает ему, что полная свобода, которую он сознает в себе — невозможна, что всякое действие его зависит от его организации, от его характера и действующих на него мотивов; но человек никогда не подчиняется выводам этих опытов и рассуждений. Узнав из опыта и рассуждения, что камень падает вниз, человек несомненно верит этому и во всех случаях ожидает исполнения узнанного им закона.
But learning just as certainly that his will is subject to laws, he does not and cannot believe this.
Но узнав так же несомненно, что воля его подлежит законам, он не верит и не может верить этому.
However often experiment and reasoning may show a man that under the same conditions and with the same character he will do the same thing as before, yet when under the same conditions and with the same character he approaches for the thousandth time the action that always ends in the same way, he feels as certainly convinced as before the experiment that he can act as he pleases. Every man, savage or sage, however incontestably reason and experiment may prove to him that it is impossible to imagine two different courses of action in precisely the same conditions, feels that without this irrational conception (which constitutes the essence of freedom) he cannot imagine life. He feels that however impossible it may be, it is so, for without this conception of freedom not only would he be unable to understand life, but he would be unable to live for a single moment.
Сколько бы раз опыт и рассуждение ни показывали человеку, что в тех же условиях, с тем же характером он сделает то же самое, что и прежде, он, в тысячный раз приступая в тех же условиях, с тем же характером к действию, всегда кончавшемуся одинаково, несомненно чувствует себя столь же уверенным в том, что он может поступать, как он захочет, как и до опыта. Всякий человек, дикий и мыслитель, как бы неотразимо ему ни доказывали рассуждение и опыт то, что невозможно представить себе два разных поступка в одних и тех же условиях, чувствует, что без этого бессмысленного представления (составляющего сущность свободы), он не может себе представить жизни. Он чувствует, что как бы это ни было невозможно, это есть; ибо без этого представления свободы он не только не понимал бы жизни, но не мог бы жить ни одного мгновения.
He could not live, because all man’s efforts, all his impulses to life, are only efforts to increase freedom. Wealth and poverty, fame and obscurity, power and subordination, strength and weakness, health and disease, culture and ignorance, work and leisure, repletion and hunger, virtue and vice, are only greater or lesser degrees of freedom.
Он не мог бы жить потому, что все стремления людей, все побуждения к жизни суть только стремления к увеличению свободы. Богатство — бедность, слава — неизвестность, власть — подвластность, сила — слабость, здоровье — болезнь, образование — невежество, труд — досуг, сытость — голод, добродетель — порок суть только большие или меньшие степени свободы.
A man having no freedom cannot be conceived of except as deprived of life.
Представить себе человека не имеющего свободы нельзя иначе, как лишенным жизни.
If the conception of freedom appears to reason to be a senseless contradiction like the possibility of performing two actions at one and the same instant of time, or of an effect without a cause, that only proves that consciousness is not subject to reason.
Если понятие о свободе для разума представляется бессмысленным противоречием, как возможность совершить два paзные поступка в одних и тех же условиях, или как действие без причины, то это доказывает только то, что сознание не подлежит разуму.
This unshakable, irrefutable consciousness of freedom, uncontrolled by experiment or argument, recognized by all thinkers and felt by everyone without exception, this consciousness without which no conception of man is possible constitutes the other side of the question.
Это-то непоколебимое, неопровержимое, не подлежащее опыту и рассуждению, сознание свободы, признаваемое всеми мыслителями и ощущаемое всеми людьми без исключения, сознание, без которого немыслимо никакое представление о человеке, и составляет другую сторону вопроса.
Man is the creation of an all-powerful, all-good, and all-seeing God. What is sin, the conception of which arises from the consciousness of man’s freedom? That is a question for theology.
Человек есть творение всемогущего, всеблагого и всеведущего Бога. Чтò же такое есть грех, понятие о котором вытекает из сознания свободы человека? вот вопрос богословия.
The actions of men are subject to general immutable laws expressed in statistics. What is man’s responsibility to society, the conception of which results from the conception of freedom? That is a question for jurisprudence.
Действия людей подлежат общим, неизменным законам, выражаемым статистикой. В чем же состоит ответственность человека перед обществом, понятие о которой вытекает из сознания свободы? вот вопрос права.
Man’s actions proceed from his innate character and the motives acting upon him. What is conscience and the perception of right and wrong in actions that follows from the consciousness of freedom? That is a question for ethics.
Поступки человека вытекают из его прирожденного характера и мотивов, действующих на него. Чтò такое есть совесть и сознание добра и зла поступков, вытекающих из сознания свободы? вот вопрос этики.
Man in connection with the general life of humanity appears subject to laws which determine that life. But the same man apart from that connection appears to be free. How should the past life of nations and of humanity be regarded—as the result of the free, or as the result of the constrained, activity of man? That is a question for history.
Человек, в связи с общею жизнью человечества, представляется подчиненным законам, определяющим эту жизнь. Но тот же человек, независимо от этой связи, представляется свободным. Как должна быть рассматриваема прошедшая жизнь народов и человечества, — как произведение свободной или несвободной деятельности людей? вот вопрос истории.
Only in our self-confident day of the popularization of knowledge—thanks to that most powerful engine of ignorance, the diffusion of printed matter—has the question of the freedom of will been put on a level on which the question itself cannot exist. In our time the majority of so-called advanced people—that is, the crowd of ignoramuses—have taken the work of the naturalists who deal with one side of the question for a solution of the whole problem.
Только в наше самоуверенное время популяризации знаний, благодаря сильнейшему орудию невежества — распространению книгопечатания, вопрос о свободе воли сведен на такую почву, на которой и не может быть самого вопроса. В наше время большинство так называемых передовых людей, т. е. толпа невежд, приняла работы естествоиспытателей, занимающихся одною стороной вопроса, за разрешение всего вопроса.
They say and write and print that the soul and freedom do not exist, for the life of man is expressed by muscular movements and muscular movements are conditioned by the activity of the nerves; the soul and free will do not exist because at an unknown period of time we sprang from the apes. They say this, not at all suspecting that thousands of years ago that same law of necessity which with such ardor they are now trying to prove by physiology and comparative zoology was not merely acknowledged by all the religions and all the thinkers, but has never been denied. They do not see that the role of the natural sciences in this matter is merely to serve as an instrument for the illumination of one side of it. For the fact that, from the point of view of observation, reason and the will are merely secretions of the brain, and that man following the general law may have developed from lower animals at some unknown period of time, only explains from a fresh side the truth admitted thousands of years ago by all the religious and philosophic theories—that from the point of view of reason man is subject to the law of necessity; but it does not advance by a hair’s breadth the solution of the question, which has another, opposite, side, based on the consciousness of freedom.
Души и свободы нет, потому что жизнь человека выражается мускульными движениями, а мускульные движения обусловливаются нервною деятельностью; души и свободы нет, потому что мы в неизвестный период времени произошли от обезьян, — говорят, пишут и печатают они, вовсе и не подозревая того, что, тысячелетия тому назад, всеми религиями, всеми мыслителями не только признан, но никогда и не был отрицаем тот самый закон необходимости, который с таким старанием они стремятся доказать теперь физиологией и сравнительной зоологией. Они не видят того, что роль естественных наук в этом вопросе состоит только в том, чтобы служить орудием для освещения одной стороны его. Ибо то, что с точки зрения наблюдения, разум и воля суть только отделения (sécrétion) мозга, и то, что человек, следуя общему закону, мог развиться из низших животных в неизвестный период времени, уясняет только с новой стороны тысячелетия тому назад признанную всеми религиями и философскими теориями, истину о том, что с точки зрения разума человек подлежит законам необходимости, но ни на волос не подвигает разрешение вопроса, имеющего другую, противоположную сторону, основанную на сознании свободы.
If men descended from the apes at an unknown period of time, that is as comprehensible as that they were made from a handful of earth at a certain period of time (in the first case the unknown quantity is the time, in the second case it is the origin); and the question of how man’s consciousness of freedom is to be reconciled with the law of necessity to which he is subject cannot be solved by comparative physiology and zoology, for in a frog, a rabbit, or an ape, we can observe only the muscular nervous activity, but in man we observe consciousness as well as the muscular and nervous activity.
Если люди произошли от обезьян в неизвестный период времени, то это столь же понятно, как и то, что люди произошли от горсти земли в известный период времени (в первом случае X есть время, во втором происхождение), и вопрос о том, каким образом соединяется сознание свободы человека с законом необходимости, которому подлежит человек, не может быть разрешен сравнительною физиологией и зоологией, ибо в лягушке, кролике и обезьяне мы можем наблюдать только мускульно-нервную деятельность, а в человеке — и мускульно-нервную деятельность, и сознание.
The naturalists and their followers, thinking they can solve this question, are like plasterers set to plaster one side of the walls of a church who, availing themselves of the absence of the chief superintendent of the work, should in an access of zeal plaster over the windows, icons, woodwork, and still unbuttressed walls, and should be delighted that from their point of view as plasterers, everything is now so smooth and regular.
Естествоиспытатели и их поклонники, думающие разрешать вопрос этот, подобны штукатурам, которых бы приставили заштукатурить одну сторону стены церкви и которые, пользуясь отсутствием главного распорядителя работ, в порыве усердия, замазывали бы своею штукатуркой и окна, и образа, и леса, и неутвержденные еще стены и радовались бы на то, как с их штукатурной точки зрения все выходит ровно и гладко.