For the solution of the question of free will or inevitability, history has this advantage over other branches of knowledge in which the question is dealt with, that for history this question does not refer to the essence of man’s free will but its manifestation in the past and under certain conditions.
Разрешение вопроса о свободе и необходимости для истории, перед другими отраслями знания, в которых разрешался этот вопрос, имеет то преимущество, что для истории вопрос этот относится не к самой сущности воли человека, а к представлению о проявлении этой воли в прошедшем и в известных условиях.
In regard to this question, history stands to the other sciences as experimental science stands to abstract science.
История, по разрешению этого вопроса, становится к другим наукам в положение науки опытной к наукам умозрительным.
The subject for history is not man’s will itself but our presentation of it.
История своим предметом имеет не самую волю человека, а наше представление о ней.
And so for history, the insoluble mystery presented by the incompatibility of free will and inevitability does not exist as it does for theology, ethics, and philosophy. History surveys a presentation of man’s life in which the union of these two contradictions has already taken place.
И потому для истории не существует, как для богословия, этики и философии, неразрешимой тайны о соединении свободы и необходимости. История рассматривает представление о жизни человека, в котором соединение этих двух противоречий уже совершилось.
In actual life each historic event, each human action, is very clearly and definitely understood without any sense of contradiction, although each event presents itself as partly free and partly compulsory.
В действительной жизни каждое историческое событие, каждое действие человека понимается весьма ясно и определенно, без ощущения малейшего противоречия, несмотря на то, что каждое событие представляется частию свободным, частию необходимым.
To solve the question of how freedom and necessity are combined and what constitutes the essence of these two conceptions, the philosophy of history can and should follow a path contrary to that taken by other sciences. Instead of first defining the conceptions of freedom and inevitability in themselves, and then ranging the phenomena of life under those definitions, history should deduce a definition of the conception of freedom and inevitability themselves from the immense quantity of phenomena of which it is cognizant and that always appear dependent on these two elements.
Для разрешения вопроса о том, как соединяются свобода и необходимость, и что составляет сущность этих двух понятий, философия истории может и должна итти путем противным тому, по которому шли другие науки. Вместо того чтобы, определив в самих себе понятия о свободе и о необходимости, под составленные определения подводить явления жизни, история из огромного количества подлежащих ей явлений, всегда представляющихся в зависимости от свободы и необходимости, должна вывести определение самих понятий о свободе и о необходимости.
Whatever presentation of the activity of many men or of an individual we may consider, we always regard it as the result partly of man’s free will and partly of the law of inevitability.
Какое бы мы ни рассматривали представление о деятельности многих людей или одного человека, мы понимаем ее не иначе, как произведением отчасти свободы человека, отчасти законов необходимости.
Whether we speak of the migration of the peoples and the incursions of the barbarians, or of the decrees of Napoleon III, or of someone’s action an hour ago in choosing one direction out of several for his walk, we are unconscious of any contradiction. The degree of freedom and inevitability governing the actions of these people is clearly defined for us.
Говорим ли мы о переселении народов и набегах варваров, или о распоряжениях Наполеона III, или о поступке человека, совершенном час тому назад и состоящем в том, что из нескольких направлений прогулки он выбрал одно, мы не видим ни малейшего противоречия. Мера свободы и необходимости, руководившей поступками этих людей, ясно определена для нас.
Our conception of the degree of freedom often varies according to differences in the point of view from which we regard the event, but every human action appears to us as a certain combination of freedom and inevitability. In every action we examine we see a certain measure of freedom and a certain measure of inevitability. And always the more freedom we see in any action the less inevitability do we perceive, and the more inevitability the less freedom.
Весьма часто представление о большей или меньшей свободе различно, смотря по различной точке зрения, с которой мы рассматриваем явление; но, всегда одинаково, каждое действие человека представляется нам не иначе, как известным соединением свободы и необходимости. В каждом рассматриваемом действии мы видим известную долю свободы и известную долю необходимости. И всегда, чем более в каком бы то ни было действии мы видим свободы, тем менее необходимости; и чем более необходимости, тем менее свободы.
The proportion of freedom to inevitability decreases and increases according to the point of view from which the action is regarded, but their relation is always one of inverse proportion.
Отношение свободы к необходимости уменьшается и увеличивается, смотря по той точке зрения, с которой рассматривается поступок; но отношение это всегда остается обратно пропорциональным.
A sinking man who clutches at another and drowns him; or a hungry mother exhausted by feeding her baby, who steals some food; or a man trained to discipline who on duty at the word of command kills a defenseless man—seem less guilty, that is, less free and more subject to the law of necessity, to one who knows the circumstances in which these people were placed, and more free to one who does not know that the man was himself drowning, that the mother was hungry, that the soldier was in the ranks, and so on. Similarly a man who committed a murder twenty years ago and has since lived peaceably and harmlessly in society seems less guilty and his action more due to the law of inevitability, to someone who considers his action after twenty years have elapsed than to one who examined it the day after it was committed. And in the same way every action of an insane, intoxicated, or highly excited man appears less free and more inevitable to one who knows the mental condition of him who committed the action, and seems more free and less inevitable to one who does not know it. In all these cases the conception of freedom is increased or diminished and the conception of compulsion is correspondingly decreased or increased, according to the point of view from which the action is regarded. So that the greater the conception of necessity the smaller the conception of freedom and vice versa.
Человек тонущий, который хватается за другого и потопляет его, или изнуренная кормлением ребенка голодная мать, крадущая пищу, или человек, приученный к дисциплине, который по команде в строю убивает беззащитного человека, представляются менее виновными, т. е. менее свободными и более подлежащими закону необходимости, тому, кто знает те условия, в которых находились эти люди, и более свободными тому, кто не знает, что тот человек сам тонул, что мать была голодна, солдат был в строю и т. д. Точно так же человек, 20 лет тому назад совершивший убийство и после того спокойно и безвредно живший в обществе, представляется менее виновным; поступок его, — более подлежавшим закону необходимости для того, кто рассматривает его поступок по истечении 20 лет, и более свободным тому, кто рассматривал тот же поступок через день после того, как он был совершен. И точно так же каждый поступок человека сумасшедшего, пьяного или сильно возбужденного представляется менее свободным и более необходимым тому, кто знает душевное состояние того, кто совершил поступок, и более свободным и менее необходимым тому, кто этого не знает. — Во всех этих случаях увеличивается или уменьшается понятие о свободе, и, соответственно тому, уменьшается или увеличивается понятие о необходимости, смотря по той точке зрения, с которой рассматривается поступок. Так что чем бòльшая представляется необходимость, тем мèньшая представляется свобода. И наоборот.
Religion, the common sense of mankind, the science of jurisprudence, and history itself understand alike this relation between necessity and freedom.
Религия, здравый смысл человечества, науки права и сама история одинаково понимают это отношение между необходимостью и свободой.
All cases without exception in which our conception of freedom and necessity is increased and diminished depend on three considerations:
Все без исключения случаи, в которых увеличивается и уменьшается наше представление о свободе и о необходимости, имеют только три основания:
(1) The relation to the external world of the man who commits the deeds.
1) Отношение человека, совершившего поступок, к внешнему миру,
(2) His relation to time.
2) ко времени и
(3) His relation to the causes leading to the action.
3) к причинам, произведшим поступок.
The first consideration is the clearness of our perception of the man’s relation to the external world and the greater or lesser clearness of our understanding of the definite position occupied by the man in relation to everything coexisting with him. This is what makes it evident that a drowning man is less free and more subject to necessity than one standing on dry ground, and that makes the actions of a man closely connected with others in a thickly populated district, or of one bound by family, official, or business duties, seem certainly less free and more subject to necessity than those of a man living in solitude and seclusion.
Первое основание есть бòльшее или мèньшее видимое нами отношение человека к внешнему миру, более или менее ясное понятие о том определенном месте, которое занимает каждый человек по отношению ко всему, одновременно с ним существующему. Это есть то основание, вследствие которого очевидно, что тонущий человек менее свободен и более подлежит необходимости, чем человек, стоящий на суше; то основание, вследствие которого действия человека, живущего в тесной связи с другими людьми в густо-населенной местности, действия человека связанного семьей, службой, предприятиями, представляются несомненно менее свободными и более подлежащими необходимости, чем действия человека одинокого и уединенного.
If we consider a man alone, apart from his relation to everything around him, each action of his seems to us free. But if we see his relation to anything around him, if we see his connection with anything whatever—with a man who speaks to him, a book he reads, the work on which he is engaged, even with the air he breathes or the light that falls on the things about him—we see that each of these circumstances has an influence on him and controls at least some side of his activity. And the more we perceive of these influences the more our conception of his freedom diminishes and the more our conception of the necessity that weighs on him increases.
Если мы рассматриваем человека одного, без отношения его ко всему окружающему, то каждое действие его представляется нам свободным. Но если мы видим хоть какое-нибудь отношение его к тому, чтò окружает его, если мы видим связь его с чем бы то ни было, с человеком, который говорит с ним, с книгой, которую он читает, с трудом, которым он занят, даже с воздухом, который его окружает, с светом даже, который падает на окружающие его предметы, мы видим, что каждое из этих условий имеет на него влияние и руководит хотя одною стороной его деятельности. И на столько, на сколько мы видим этих влияний, на столько уменьшается наше представление о его свободе и увеличивается представление о необходимости, которой он подлежит.
The second consideration is the more or less evident time relation of the man to the world and the clearness of our perception of the place the man’s action occupies in time. That is the ground which makes the fall of the first man, resulting in the production of the human race, appear evidently less free than a man’s entry into marriage today. It is the reason why the life and activity of people who lived centuries ago and are connected with me in time cannot seem to me as free as the life of a contemporary, the consequences of which are still unknown to me.
2) Второе основание есть: бòльшее или мèньшее видимое временное отношение человека к миру: более или менее ясное понятие о том месте, которое действие человека занимает во времени. Это есть то основание, вследствие которого падение первого человека, имевшее своим последствием происхождение рода человеческого, представляется очевидно менее свободным, чем вступление в брак современного человека. Это есть то основание, вследствие которого жизнь и деятельность людей, живших века тому назад, и связанная со мною во времени, не может представляться мне столь свободною, как жизнь современная, последствия которой мне еще неизвестны.
The degree of our conception of freedom or inevitability depends in this respect on the greater or lesser lapse of time between the performance of the action and our judgment of it.
Постепенность представления о бòльшей или меньшей свободе и необходимости в этом отношении зависит от бòльшего или мèньшего промежутка времени от совершения поступка до суждения о нем.
If I examine an act I performed a moment ago in approximately the same circumstances as those I am in now, my action appears to me undoubtedly free. But if I examine an act performed a month ago, then being in different circumstances, I cannot help recognizing that if that act had not been committed much that resulted from it—good, agreeable, and even essential—would not have taken place. If I reflect on an action still more remote, ten years ago or more, then the consequences of my action are still plainer to me and I find it hard to imagine what would have happened had that action not been performed. The farther I go back in memory, or what is the same thing the farther I go forward in my judgment, the more doubtful becomes my belief in the freedom of my action.
Если я рассматриваю поступок, совершенный мною минуту тому назад, при приблизительно тех же самых условиях, при которых я нахожусь теперь, мой поступок представляется мне несомненно свободным. Но если я обсуживаю поступок, совершенный месяц тому назад, то, находясь в других условиях, я невольно признаю, что если бы поступок этот не был совершен, — многое полезное, приятное и даже необходимое, вытекшее из этого поступка, не имело бы места. Если я перенесусь воспоминанием к поступку еще более отдаленному, за десять лет и далее, то последствия моего поступка представятся мне еще очевиднее; и мне трудно будет представить себе, чтò бы было, если бы не было поступка. Чем дальше назад буду я переноситься воспоминаниями, или, чтò то же самое, вперед суждением, тем рассуждение мое о свободе поступка будет становиться сомнительнее.
In history we find a very similar progress of conviction concerning the part played by free will in the general affairs of humanity. A contemporary event seems to us to be indubitably the doing of all the known participants, but with a more remote event we already see its inevitable results which prevent our considering anything else possible. And the farther we go back in examining events the less arbitrary do they appear.
Точно ту же прогрессию убедительности об участии свободной воли в общих делах человечества мы находим и в истории. Совершившееся современное событие представляется нам несомненно произведением всех известных людей; но в событии более отдаленном мы видим уже его неизбежные последствия, помимо которых мы ничего другого не можем представить. И чем дальше переносимся мы назад в рассматривании событий, тем менее они нам представляются произвольными.
The Austro-Prussian war appears to us undoubtedly the result of the crafty conduct of Bismarck, and so on. The Napoleonic wars still seem to us, though already questionably, to be the outcome of their heroes’ will. But in the Crusades we already see an event occupying its definite place in history and without which we cannot imagine the modern history of Europe, though to the chroniclers of the Crusades that event appeared as merely due to the will of certain people. In regard to the migration of the peoples it does not enter anyone’s head today to suppose that the renovation of the European world depended on Attila’s caprice. The farther back in history the object of our observation lies, the more doubtful does the free will of those concerned in the event become and the more manifest the law of inevitability.
Австро-прусская война представляется нам несомненным последствием действий хитрого Бисмарка и т. п. Наполеоновские войны, хотя уже сомнительно, но еще представляются нам произведениями воли героев; но в крестовых походах мы уже видим событие, определенно занимающее свое место и без которого не мыслима новая история Европы, хотя точно так же для летописцев крестовых походов событие это представлялось только произведением воли некоторых лиц. Когда дело идет о переселении народов, никому уже в наше время не приходит в голову, чтобы от произвола Аттилы зависело обновить европейский мир. Чем дальше назад мы переносим в истории предмет наблюдения, тем сомнительнее становится свобода людей, производивших события, и тем очевиднее закон необходимости.
The third consideration is the degree to which we apprehend that endless chain of causation inevitably demanded by reason, in which each phenomenon comprehended, and therefore man’s every action, must have its definite place as a result of what has gone before and as a cause of what will follow.
3) Третье основание есть бòльшая или мèньшая доступность для нас той бесконечной связи причин, которая составляет неизбежное требование разума, и в которой каждое понимаемое явление, и потому каждое действие человека, должно иметь свое определенное место, как следствие для предыдущих и как причина для последующих.
The better we are acquainted with the physiological, psychological, and historical laws deduced by observation and by which man is controlled, and the more correctly we perceive the physiological, psychological, and historical causes of the action, and the simpler the action we are observing and the less complex the character and mind of the man in question, the more subject to inevitability and the less free do our actions and those of others appear.
Это есть то основание, вследствие которого действия наши и других людей представляются нам, с одной стороны, тем более свободными и менее подлежащими необходимости, чем более известны нам те выведенные из наблюдения физиологические, психологические и исторические законы, которым подлежит человек, и чем вернее усмотрена нами физиологическая, психологическая или историческая причина действия; с другой стороны, чем проще самое наблюдаемое действие и чем несложнее характером и умом тот человек, действие которого мы рассматриваем.
When we do not at all understand the cause of an action, whether a crime, a good action, or even one that is simply nonmoral, we ascribe a greater amount of freedom to it. In the case of a crime we most urgently demand the punishment for such an act; in the case of a virtuous act we rate its merit most highly. In an indifferent case we recognize in it more individuality, originality, and independence. But if even one of the innumerable causes of the act is known to us we recognize a certain element of necessity and are less insistent on punishment for the crime, or the acknowledgment of the merit of the virtuous act, or the freedom of the apparently original action. That a criminal was reared among malefactors mitigates his fault in our eyes. The self-sacrifice of a father or mother, or self-sacrifice with the possibility of a reward, is more comprehensible than gratuitous self-sacrifice, and therefore seems less deserving of sympathy and less the result of free will. The founder of a sect or party, or an inventor, impresses us less when we know how or by what the way was prepared for his activity. If we have a large range of examples, if our observation is constantly directed to seeking the correlation of cause and effect in people’s actions, their actions appear to us more under compulsion and less free the more correctly we connect the effects with the causes. If we examined simple actions and had a vast number of such actions under observation, our conception of their inevitability would be still greater. The dishonest conduct of the son of a dishonest father, the misconduct of a woman who had fallen into bad company, a drunkard’s relapse into drunkenness, and so on are actions that seem to us less free the better we understand their cause. If the man whose actions we are considering is on a very low stage of mental development, like a child, a madman, or a simpleton—then, knowing the causes of the act and the simplicity of the character and intelligence in question, we see so large an element of necessity and so little free will that as soon as we know the cause prompting the action we can foretell the result.
Когда мы совершенно не понимаем причины поступка, всё равно — в случае ли злодейства, доброго дела или даже безразличного по добру и злу поступка, мы в таком поступке признаем наибольшую долю свободы. В случае злодейства, мы более всего требуем за такой поступок наказания; в случае доброго дела, более всего ценим такой поступок. В безразличном случае признаем наибольшую индивидуальность, оригинальность, свободу. Но если хоть одна из бесчисленных причин известна нам, мы признаем уже известную долю необходимости и менее требуем возмездия за преступление, менее признаем заслуги в добродетельном поступке, менее свободы в казавшемся оригинальным поступке. То, что преступник был воспитан в среде злодеев, уже смягчает его вину. Самоотвержение отца, матери, самоотвержение с возможностью награды более понятно, чем беспричинное самоотвержение, и потому представляется менее заслуживающим сочувствия, менее свободным. Основатель секты, партии, изобретатель менее удивляют нас, когда мы знаем, как и чем была подготовлена его деятельность. Если мы имеем большой ряд опытов, если наблюдение наше постоянно направлено на отыскание соотношений в действиях людей между причинами и следствиями, то действия людей представляются нам тем более необходимыми и тем менее свободными, чем вернее мы связываем последствия с причинами. Если рассматриваемые действия просты, и мы для наблюдения имели огромное количество таких действий, то представление наше об их необходимости будет еще полнее. Бесчестный поступок сына бесчестного отца, дурное поведение женщины, попавшей в известную среду, возвращение к пьянству пьяницы и т. п. суть поступки, которые тем менее представляются нам свободными, чем понятнее для нас их причина. Если же и самый человек, действие которого мы рассматриваем, стоит на самой низкой степени развития ума, как ребенок, сумасшедший, дурачек, то мы, зная причины действия и несложность характера и ума, уже видим столь большую долю необходимости и столь малую свободы, что как скоро нам известна причина, долженствующая произвести действие, мы можем предсказать поступок.
On these three considerations alone is based the conception of irresponsibility for crimes and the extenuating circumstances admitted by all legislative codes. The responsibility appears greater or less according to our greater or lesser knowledge of the circumstances in which the man was placed whose action is being judged, and according to the greater or lesser interval of time between the commission of the action and its investigation, and according to the greater or lesser understanding of the causes that led to the action.
Только на этих трех основаниях строятся существующая во всех законодательствах невменяемость преступлений и уменьшающие вину обстоятельства. Вменяемость представляется бòльшею или меньшею, смотря по бòльшему или меньшему знанию условий, в которых находился человек, поступок которого обсуживается, по бòльшему или меньшему промежутку времени от совершения поступка до суждения о нем и по бòльшему или меньшему пониманию причин поступка.